Читаем без скачивания Нейропат - Р. Скотт Бэккер

Адвил[3] был на кухне.

Этот дом, одно из первых фермерских строений, был сооружен намного раньше остальных в округе. Скрипучие половицы. Высокие потолки. Тесноватые комнатки. Никакого гаража. Бетонное крыльцо, достаточно большое, чтобы на нем могла усесться парочка мормонов.

«Уютно», — сказал агент по продаже недвижимости.

«Клаустрофобично», — не переставала жаловаться Нора.

И все же Томас полюбил это место. Несколько лет он вкладывал время и деньги в его обновление — так, чтобы человек XXI века чувствовал себя здесь нормально. В особенности кухня со всеми ее приспособлениями и обложенными фарфоровой плиткой стенами теперь обрела свое лицо и излучала тепло домашнего очага. В утреннем свете все здесь блестело. Стулья отбрасывали четкие тени на кафельный пол.

Если бы только Нора не забрала все растения. Включив кофеварку, Томас почувствовал себя намного лучше — почти человеком.

«Сила привычки», — подумал он.

Даже наполовину отравленный, старый мозг ценил заведенный порядок.

Вечер накануне представлялся почти безумием.

Томас накинулся на черствые пышки «Криспи кремз», запивая их кофе, в надежде, что желудок успокоится. Посидев несколько минут, слушая, как гудит холодильник, он переместился к гранитной стойке и принялся готовить завтрак. Еще не успев услышать детей, он уже понял, что они проснулись. Бар всегда смывался с кухни и опрометью мчался наверх, прежде чем оттуда начинали доноситься приглушенные крики. Как все лабрадоры, он обожал своих истязателей.

— Нет! — донесся до Томаса пронзительный вопль его дочери Рипли. — Нет, нет, нет! — кричала она, сбегая по ступеням.

— Па! — Восьмилетняя Рипли влетела на кухню. Она была худенькой и гибкой, в пижамке с мультяшной уткой, у нее было личико феи и длинные черные волосы, такие же, как у бабушки. Рипли юркнула на свое место с тем странным сочетанием сосредоточенности и рассеянности, которое характеризовало все, за что бы она ни бралась, и сообщила:

— Фрэнки снова показал мне свой сам-знаешь-что!

Томас моргнул. Он всегда был защитником раннего сексуального воспитания, но не мог не видеть, почему большинство родителей старается держать джинна в бутылке как можно дольше. Они считали, что говорить об этом стыдно. Во всяком случае, для себя Томас формулировал это именно так.

Рипли скорчила гримаску.

— Свою штуку, папа. — Она еще больше нахмурилась, чтобы произнести казенное слово с казенным женским выражением. — Свой пе-е-енис.

Томас только в ужасе пялился на нее. «Черт возьми, Том, — послышался ему голос Норы. — Им нужна каждому своя комната. Сколько раз…»

— Фрэнки! — позвал Томас, обращаясь наверх и вздрогнув от того, как громко у него это получилось. — Помнишь, что мы говорили о твоих утренних выкрутасах?..

Он помолчал, искоса поглядывая на Рипли. Она не сводила глаз с отца.

— Выкрутасах, папочка? Э-э…

Томас потер переносицу и вздохнул. Нора его убьет. Раздраженное «да» выплыло из недр дома. Фрэнки явно упал духом.

— Держи свой клювик в трусах, сын человеческий. Будь так добр.

Стыдиться нечего, убеждал себя Томас. Достаточно посмотреть, что творится вокруг. Рипли уже сама не своя, когда речь заходит о том, что ей надеть; рассуждает, насколько косметика «Лореаль» лучше, чем «Кавергерл» и все остальное. Скоро они будут вздрагивать при виде собственных фотографий, при звуке своих голосов на автоответчике, ржавых пятен на своем автомобиле и так далее, и так далее. Скоро они станут примерными маленькими потребителями, заклеивая тем или иным пластырем свои бесчисленные грешки.

Разве что он сможет это предотвратить.

Через несколько минут маленький Фрэнки вошел на кухню, шаркая по плиткам пола и жмурясь от солнечного света. У Томаса словно камень с души упал, когда он увидел, что пижама с изображением Серебряного Серфера[4] застегнута донизу. Четырехлетний сынишка тер заспанные глаза, широко разводя локти. Несмотря на свою мелкотравчатость, Фрэнки любил двигаться преувеличенно размашисто, даже гримаски у него получались какие-то преувеличенные. Руками он размахивал сильнее, чем нужно; шагая, слишком высоко поднимал ноги — даже сидел он больше, чем следует. Он занимал слишком много места для такого маленького ребенка, как пространственно, так и эмоционально.

Рипли разглядывала брата с выражением угрюмой скуки.

— Никому не нужно, чтобы ты показывал это, — сказала она, тыча пальцем в его пах.

С треском разбив очередное яйцо, Томас удрученно улыбнулся.

— А что? — спросил Фрэнки.

— А то, что это странно. Показывать свои причиндалы собственной сестре — странно. Фу! Больной.

— Я не больной! Папа сказал, что это нормально. Верно, пап?

— Да… — начал было Томас, но тут же скривился и затряс головой. — То есть я хотел сказать, нет… И все-таки — да.

В чем проблема? Разве не он вел семинар по детской сексуальности для старшекурсников Колумбийского университета? Не ему ли было знать о «правильности с точки зрения развития» большинства детских отклонений?

Томас поднял руки и встал над столом, стараясь выглядеть строгим и беспристрастным одновременно. Дети, впрочем, уже позабыли о нем. Набив рот тостами, они препирались хнычущими голосами, что было характерно для их общения.

— Да уймитесь же. Послушайте, девочки и мальчики. Пожалуйста.

Теперь Рипли и Фрэнки тараторили в один голос:

— Нет, ты!..

— Нет, ты!..

Боже Всемогущий, голова просто раскалывается.

— Да послушайте же вы, скандалисты! — крикнул Томас. — У вашего старика выдалась крутая ночка.

— Опять напился с дядей Кэссом, да? — фыркнула Рипли.

— Можно, мы разбудим его, папа? — попросил Фрэнки. — Ну, можно, мы разбудим его, пожалуйста?

Откуда это неясное, дурное предчувствие? «Просто тяжелая ночь, — сказал он себе. — Днем во всем разберусь».

— Нет. Не трогайте его. Лучше послушайте меня! Я уже говорил, что у вашего старика была бурная ночь. И теперь ему нужно, чтобы его дети дали ему немного передохнуть.

Оба посмотрели на отца весело и настороженно. Они видели его насквозь — умные маленькие изверги. Несчастный папуля. Когда они выводили его из себя, то всем своим видом показывали: они понимают его притворство. А потом ему самому уже начинало казаться, что он действительно притворяется. Что-что, а манипулировать людьми они умели, шельмецы.

Томас сделал глубокий вдох.

— Я сказал, что вашему старику нужно, чтобы дети дали ему немного передохнуть.

Дети мгновенно переглянулись, словно желая убедиться, что оба в одинаково озорном настроении, а затем начали смеяться.

— Сама себя обслужи, девка! — крикнул Фрэнки, подражая какому-то фильму, который они смотрели не так давно. С тех пор это стало обязательной шуткой к завтраку.

Тут Томас понял, что погиб. Он признал поражение, взъерошив детям волосы и расцеловав их в макушки.

— Только не говорите «девка», — пробормотал он.

Потом и сам принялся за завтрак, подобно примерной девке, обслужившей господ. Он успел позабыть, как любил когда-то проводить утреннее время в будни с детьми.

Даже с похмелья.

Как правило, он виделся с Франклином и Рипли только по воскресным дням — так значилось в соглашении об опеке. Однако Нора попросила взять их на неделю, ей, видите ли, нужно было съездить в Сан-Франциско. Обычно взять детей не составляло проблемы, однако Нора выбрала самый неудобный момент: конец лета, дети уже устали отдыхать, а он, Томас, по горло загружен работой в приемной комиссии и готовит новые курсы для грядущего семестра.

Слава богу, вызвался помочь его сосед Миа.

Настоящее имя Миа было Эмилио, но все звали его Миа — скорее всего, потому, что фамилия его была Ферроу.[5] Отличный был мужик: сам он определял себя как марксиста-любителя и гомосексуалиста-профессионала. Он писал технические тексты для «JDS юнифейз»[6] и обычно работал вне дома. Хотя он постоянно кричал о том, что ни во что не ставит детей, но становился положительно сентиментален, когда речь заходила о Фрэнки и Рипли. Он жаловался на них, как закоренелые фаны жалуются на победную серию своей команды, словно принося доказательства покорности переменчивым богам. Томас подозревал, что его любовь к детям была во многом сродни отеческой, иными словами, неотличимой от гордости.

Опаздывая, Томас поторапливал детей, когда они шли через лужайку. Район был достаточно молодым для того, чтобы щеголять извилистыми дорожками и большим разнообразием зеленых насаждений, но слишком старым для сверхпретенциозности. Миа, стоя на крыльце, обсуждал что-то со своим партнером Биллом Маком. У Миа были темные, коротко стриженные, как у морского пехотинца, волосы, а лицо его давало понять всем и каждому, что у этого человека нет ни капли лишнего жира. Телосложения он был, скорее, субтильного, если бы не мощные плечи и руки. Словом, сложен был Миа, как акробат.