Так начал я свою импровизацию. Мне аплодировали. Потом я говорил о родителях, которые научат новорожденного основам жизни, об учителях, обучающих грамоте, о друзьях, протягивающих руку и подставляющих плечо, о женщинах, сулящих блаженство, о соратниках, зовущих в поход, о развлечениях и прочих атрибутах жизни. Мне опять аплодировали. Потом я сказал «но». «Но скоро случится так, — сказал я, — что близкие станут чужими, они обвинят тебя в неблагодарности, а ты будешь жесток и беспощаден с ними; учителя проклянут за то, что ты не последовал их заветам, а ты обвинишь их в лжеучении; женщина изменит, наслаждения жизнью породят скуку, опустошение, разочарование. И ты будешь одинок и никому не нужен…» На сей раз слушатели не аплодировали. Одни подавленно молчали: мол, что правда, то правда. Другие гневались: мол, нельзя так мрачно смотреть на жизнь, мол, живем же мы, и не так уж плохо живем, не голодаем, спим не на улице, выпить что имеем.
Испив до дна цветов земли нектар,Поймешь, что горек он, хотя казался сладок.И станешь вдруг ты безнадежно стар.Лицо покроет сеть глубоких складок.Увидишь, что назад дороги нет.Зачем была, ты спросишь, жизнь-морока?Ты станешь мудр. Ты сам найдешь ответ:Для никому не нужного урока.
Так закончил я свою импровизацию. Настроение у гостей окончательно испортилось. Решили, что пора расходиться по домам. Еле стоявший на ногах хозяин сказал на прощание, что «эти сволочи» (он имел в виду реакционные силы нашего общества) наверняка закатят ему выговор по партийной линии с занесением в учетную карточку, так что придется целый год изображать политическую зрелость и активность, чтобы этот выговор снять. По дороге домой меня остановили здоровые парни (их было четверо на одного), обыскали мои карманы; не обнаружив в них ничего, дали мне пару оплеух и пообещали в следующий раз оторвать бороду, если мои карманы снова будут пусты. Я обещал исправиться. Входи, родившийся, в прекрасный мир земной! Входи и вкуси от радостей бытия!
Ночь
Лучше умереть среди людей, чем быть живым на безлюдье. Но есть состояние еще страшнее: быть среди множества людей, для которых тебя нет. Это состояние может сравниться лишь с состоянием всесильного Бога в обществе атеистов. В такие минуты я бьюсь головой о стену. Бьюсь не в переносном, а в прямом смысле слова. Причем бьюсь о кирпичную стену, которая выходит на улицу: не слышно ударов. Я не хочу тревожить соседей по квартире и хозяев комнаты, где я за десять рублей в месяц снимаю «угол». «Боже, — шепчу я, — помоги мне пережить это бесконечное мгновение одиночества!» Но молитва моя тщетна, ибо я сам и есть Бог, а Бог не может облегчить собственные страдания. Он может лишь облегчить страдания других, умножив тем самым свои собственные. Бог есть всеобщий врач, неспособный лечить себя и берущий на себя болезни всех излечиваемых им.
— Ну и жилец попался! — слышу я, как говорит хозяйка мужу, — псих какой-то. Все ночи напролет ворочается. Со следующего месяца пусть на пятерку больше платит или пусть катится к чертовой матери!
Утро
Жизнь коротка, но каждое ее отдельное мгновение долго. Особенно когда стоишь в длинной очереди к начальнику милиции. В такие мгновения в голову приходят самые дикие идеи.
— Ну, Лаптев, — спросил начальник вместо приветствия, когда наконец-то подошла моя очередь, и я предстал пред его суровым, но справедливым взором, — что ты на сей раз надумал?
— Хочу изобрести новую религию. Чем я хуже Христа, Будды, Конфуция или Магомета? Вот возьму и придумаю. Делать все равно нечего, а от мыслей голова пухнет.
— Насколько я вижу, у тебя не голова, а морда распухла. И, очевидно, не от мыслей. Работать, Лаптев, надо. Тогда не до мыслей будет.
— Мудро сказано. Первая предпосылка всякой религии — мыслящее безделье. Занятой человек не способен придумать даже паршивый анекдот, а не то что религию. Между прочим, Будда полсотни лет бездельничал, пока не додумался до нескольких банальных постулатов своей веры.
— Это было при капитализме, Лаптев. Мы бы такого не допустили. У нас тебе бездельничать и полгода не позволим, не надейся. И зачем тебе, Лаптев, новую религию выдумывать, если мы от старых до сих пор избавиться никак не можем?
— Имеется много причин для этого. Во-первых, я толком не знаю старых религий. Я пытался познакомиться с ними, но тут же отказался, обуреваемый скукой. Мне легче самому выдумать новую религию, чем изучать старые. Во-вторых, старые религии суть старые в буквальном смысле слова: они суть умирающие религии, они просто-напросто устарели. Они суть пережиток прошлого — в этом я полностью согласен с нашей идеологией и пропагандой. А после того как главу русской православной церкви наградили орденом за заслуги перед советской властью, я окончательно убедился в том, что старые религии утратили религиозную сущность, сохранив лишь ее видимость. Я же жажду подлинности. Лучше кустарная подлинность, чем культивируемая веками видимость. В-третьих, я горд и честолюбив. С какой стати я должен следовать за каким-то индусом, евреем или арабом? Мы, русские Иваны, прокладываем новые пути человечеству. Мы и в космос первыми вышли. Так почему бы нам не стать новаторами и в сфере религии и не изобрести свое собственное, допустим, иванианство? А лучше по имени создателя — лаптизм или лаптианство.
— Насчет космоса ты правильно сказал. Но ты же, Лаптев, в университете учился. Должен знать, что общество наше антирелигиозное.
— Вы правы, как всегда. Но я думаю, что это явление преходящее. Со временем наши духовные вожди возьмут и дело религиозного прогресса в свои руки. Трудно предвидеть, в какой форме это произойдет — изберут патриарха в Политбюро ЦК КПСС или члена Политбюро назначат патриархом.
— А ты, Лаптев, не дурак! Дельная идея! Непременно расскажу об этом на заседании бюро Обкома. Обсмеются! Ну, иди пока. И не забывай: труд — лучшее лекарство от вздорных идей и замыслов. Патриарх — член Политбюро! Ха-ха-ха! Ну и шутник ты, Лаптев!
А между тем я не шутил. Примеров единения церкви и партии я могу привести сколько угодно. Наш главный городской поп, например, имеет высшее гуманитарное образование и ученую степень, за что его не любят высшие чины церкви. Иногда его приглашают на заседания бюро Областного комитета партии, — когда в очередной раз обсуждается вопрос о борьбе с пьянством и о поднятии морального уровня молодежи. Недавно он напечатал в газете статью, в коей утверждал, что советская власть — от Бога. И его никто не опровергает до сих пор.
Покинув отделение милиции, я подумал, что к старым религиям нельзя относиться нигилистически. Это был бы левацкий загиб. Хотя я их не знаю, но все же в качестве одного из источников моей собственной религии использовать должен. Критически переработав, конечно. В согласии с традицией марксизма-ленинизма, за который я в университете получил «пятерку»: можешь черпать свои идеи из любого источника, только не забудь по использовании последнего плюнуть в него.
Я — Бог
Будем рассуждать чисто логически. Если Бог по определению есть существо, создающее религию, то я по определению самого понятия Бога есть Бог. Какая примитивная логическая операция, и какой грандиозный вывод! В нашей жизни вообще результаты не адекватны усилиям. Оглянитесь вокруг! Сколько людей без усилий имеют все, и сколько прилагает титанические усилия, чтобы получить в итоге ничто! Слушайте и мотайте на ус! Я уже исполняю свой долг — завлекаю ваши души в сети моей системы жизни. Следуйте за мной, и я научу вас двигать миром, не прикасаясь к нему пальцами.
Да, я Бог. Но не спешите завидовать и возмущаться. Бог — это не очень-то приятное занятие. Если есть Бог, это хорошо для окружающих. Но быть Богом — плохо для самого Бога. Ему теперь мало кто верит. Еще многие верят в него. Но это не есть вера ему. Это есть лишь неверие себе и в себя. Люди, далее, могут обращаться к Богу, жаловаться ему, просить его о чем-то. А к кому может обратиться сам Бог? К самому себе? Проверьте это на себе, и вы убедитесь в том, что это бессмысленно. Богу не к кому обращаться, некому жаловаться, не на кого надеяться. Он во всем должен рассчитывать только на себя. Не на людей же ему рассчитывать! Не к людям же обращаться! Он и есть только потому, что на людей могут рассчитывать только идиоты, жулики, проходимцы, одержимые корыстью и тщеславием. Бог есть абсолютное одиночество и абсолютная безнадежность. Я понимаю положение Бога, ибо постоянно испытываю это сам.
Наше революционное во всем время внесло, правда, в это дело свою поправку: теперь Бог может обратиться в административную комиссию по принудительному трудоустройству. Но это — самая крайняя мера. К ней следует прибегать лишь тогда, когда уже не остается ничего другого. Мое положение, скажем прямо, незавидное. А я и то стараюсь от нее уклониться. Люди! Не завидуйте Богу, ибо быть Богом — очень плохо для него самого. И не осуждайте того, кто решился стать Богом, ибо он достоин сочувствия.
