– Что ты делаешь, дерьмо?! – закричал Он. – Да я сейчас башку твою подлую вот этими ногтями опять разорву!
– Погоди, погоди, – забормотал человек. – Сейчас, сейчас, еще раз. Ты только не волнуйся, все будет хорошо.
– Гнусный колдун!
– Да тихо! – властно сказал вдруг этот странный человек, поднимаясь с табурета и нависая над Оном.
– Я… – начал было Он.
…в той гостинице были исписаны неприлично все как-то, черным по белому. И повар, сосед, чистил по утрам ботинки куском оленьего мяса. А Он… Он попал в это дело, ибо искал молнию, да, именно молнию – изломанный и моментальный вспых света и ярости, что опережая двиганья тяжелых грозовых масс, обрушивается, соединяя на мгновение небо и землю.
Он.
– Будем? – спросил повар.
– Надо сначала пописать.
– Пописать-то пописаем. А потом будем?
– «Абу-Симбел»?
– «Абу-Симбел», а что же еще?
– Ну черт с тобой, давай по чуть-чуть! – закричал Он, взглядывая в полураскрытое окно.
Вдалеке, над домами было темно. Вырастало поднимаясь над N., черное небо. Невидимые, едва фосфоресцирующие струи перемешивали грозовые массы, готовя петардные разряды. Подбирались свинцовые клубы, заворачивались темные зигзаги. Гулы громов были не слышны почти. Чернела чернота. Блики молний, далекие еще и неясные, были легки и зловещи. Черная скатерть грозы накрывала тихо, небыстро. Но вскоре уже стала отчетливо видна ее серебристая бахрома. Словно косые седины свесились на пустые бессмысленные лики, непроницаемые и безответные… Внезапно фронт встал. Вся огромная, в полнеба, тяжелая глухая черно-стеклянная масса, начиненная осколками молний, быстрыми сильными брызгами, плотными и слепыми потопами воды, каркающими, злорадными грохотами громов, – застыла, непонятно как и чем еще удерживаемая от низвержения. Стало тихо совсем. Легкий дуй-бриз осторожно приподнял на цыпочки занавеску и, как после долгого прощального поцелуя, также медленно отпустил. Впереди, как над черной прорубью замершей в своей неподвижности грозы, стремилось светлое белое облако. Оно было подобно призрачному фрегату, гонцу, несущему неземную весть.
– Смотри! – засмеялся и заплакал Он. – Смотри…
– Закрой окно, – сказал повар. – Ты еще не знаешь, что здесь бывает. В прошлом году посшибало опоры. Пятнадцатиметровые опоры валялись перекрученные, как проволока.
– Нет, – сказал Он. – Это идет моя надежда.
Он поднял стакан, наполненный вязким и желтым алкоголем.
– Выпьем, повар, за мою любовь!
– Ты что, дурак? Еще никак не вырастешь из оперных трусов? – продудел в нос повар, наливая и себе. – А я тут такого нанюхался…
– Молчать! – сказал тогда громко Он и ударил кулаком в стену.
Повар молча поставил пузатую бутылку на край стола.
– Кто не хочет умереть от жажды, – тихо сказал Он, – тот должен уметь напиться и из грязного стакана. Так говорил Заратустра. И вот и я, пью с тобой, пью… И там, далеко, я тоже… Но мое время пришло. Я дождался своего священного времени. Не в первый, так во второй. Не во второй, так в тысячу сто второй… Я бросил все, что не любил. Я оставил все, за что еще когда-то держался. И теперь я могу то, что хочу. Тебе покажется, что я пьян или сошел с ума, но я трезв сейчас, как вот это стекло. Я трезв, мой повар, и я тебе не лгу. Я могу убить быка, вот этим кулаком, видишь? Я могу убить и тебя, и кого угодно, но мне нет в этом нужды. Фарс. Кто-то думает, что все это фарс. Гипноз и издевательство. Но это есть, повар. Есть! И ты тоже реален!
Удар грома сшиб божьих коровок и мух с оконного стекла и они зажужжали, падая и перевертываясь, перебирая муравьиными проволочными ножками и затихая. Свежий влажный порыв скользнул под занавеску, словно вынося ее на своей невидимой груди. Она изогнулась и задрожала, опускаясь.
– Один человек, – сказал Он. – Хотя он, наверное, хотел мне добра… Короче, один человек, неважно, как свела меня с ним судьба, он дал мне билет сюда, в этот ваш чертов N… Но у него что-то не совсем все получалось, и тогда он…
– Да тихо! – властно сказал вдруг этот человек, поднимаясь с табурета и опять нависая над Оном.
– Я… – начал было Он.
– Я, ты… Что ты опять в эти игрушки?!
«Подземный» заглянул в лицо Ону, и Он в ужасе отшатнулся, ибо это была грязная, в пятнах от слипшейся крови, морда медведя.
– Видишь, что я могу? Так что не надо брыкаться.
– Зачем ты все это делаешь со мной? – спросил Он.
– Я учу тебя, ведь ты хочешь любви, а не много, кто еще хочет в этом мире любви. Поэтому я и выбрал тебя.
Тогда Он вздохнул, помолчал и спросил:
– Так что это за история с N.? Я был там или нет?
– Нет, пока еще не был. У тебя, как оказалось, не слишком много силы, а для большой любви нужно много силы, – он засмеялся. – Ведь ты же, конечно, хочешь только большой любви? Не бабу же Машу?
«Подземный» откровенно захохотал и стал раскачиваться на табурете.
– Кто же это рассек тебе башку, если ты такой всемогущий? – спросил Он.
– Кто, кто… не ты же. Один мой враг. Сильный, как и я.
– Неплохо же он тебя.
«Подземный» долго и тяжело взглянул на Она и ответил:
– А ты – еще ничего, еще сгодишься.
И поднял ногу и наступил на край таза. Розовая жижа бросилась ему на носок и хищным плоским животным разбежалась по полу дальше.
– Ладно, – сказал «подземный». – Возьми этот билет. На самом деле он, как это ни странно, настоящий. И лети в свое N., – он помолчал. – Обратный тебе не нужен.
Блеск молнии выхватил из темноты стулья и стол и две сидящие напротив окна фигуры, оставляя лишь негативы теней по углам. Казалось, что молния внезапно вошла и взяла из их рук граненые стаканы… Словно бы разломившись надвое, натрое она жадно подобрала и посеребренные часы на поднятой руке Она, и никелированные дужки кроватей, и даже устремленный в окно и полный ужаса взгляд повара, она отразила даже то, что никогда не возвращало обратно ни грана света – даже коричнево-черное замызганное с прилизанным шерстяным начесом старое гостиничное одеяло словно подвспыхнуло и встрепенулось в том же порыве, что и обнаженная до последней ниточки занавеска. Пронзив, просчитав до мелочей содержимое комнаты, молния чуть дольше протрепетала в поверхности алкоголя, что был налит в стакан Она.
– А вот и невеста, – сказал тихо Он, закрывая глаза и выпивая залпом.
Последний в своей безмятежности миг тишины расколол страшный удар грома.
– Закро..! – закричал было в ужасе повар, выбрасывая пальцы к распахнутому окну.
Но Он его опередил, Он барсом вспрыгнул на подоконник. Второй удар, дробя вслед за первым все, что попало под этот уже низвергающийся ад, заставил его все же слегка присесть. Но в следующее мгновение молодой человек со странной фамилией уже хищно спрыгнул на притихший, жалостливо наклонившийся газон и побежал через площадь, хохоча и увертываясь от быстрых, тяжелых и редких, а потому не всегда еще точных копий дождя.
