«Как ни поворотит она сияющий снег своего лица, образ ее весь напечатлелся в сердце (то есть на сердце)».
Снег лица, который поворачивает красавица! После сего можно говорить: кармин щек ее остановился передо мною – голубизна взора ее устремилась на меня!
«Станет ли профилем – благородством дивным дышет (то есть дышит) профиль, и мечется красота линий, каких не создавала кисть».
Как вам кажутся – «дивное благородство, которым дышит профиль», и красота линий, которая мечется, то есть бросается, бегает взад и вперед!
«Обратится ли затылком с подобранными кверху, чудесными волосами, показав сверкающую позади шею и красоту невиданных землею плеч – и там она чудо!»
Подлинно – чудо, у которого «шея сверкает» и плеч не видала земля, хотя красавица ходит по земле!
«Но чудеснее всего, когда глянет она очами в очи, водрузивши хлад и замиранье в сердце».
Каким это манером водружают хлад (то есть холод) и замиранье в сердце? Теперь смело можно говорить: посадила огонь и думу в душу!
«Полный голос ее звенит, как медь».
Хорош голос, звенящий, как медь!
«Никакой гибкой пантере (то есть леопарду) не сравниться с ней в быстроте, силе и гордости движений».
Если красавицу можно сравнивать с леопардом, почему не сравнить ее после сего с слоном, тигром, львом?
«Все в ней венец создания, от плеч до античной, дышущей (то есть дышащей) ноги и до последнего пальчика на ее ноге».
Все – венец создания, но только от плеч до ноги, античной и «дышащей», как дышит профиль красавицы. А шея и голова?
«Куда не (то есть ни) пойдет она – уже несет с собой картину».
Что такое красавица, которая везде носит с собой картину? Если автор хочет сказать, что она сама картина, то как она носит сама себя? Ведь это похоже на Москву, которая у одного из русских писателей «выбежала навстречу царю Михаилу и внесла его в Кремль!» Но дивитесь далее.
«Спешит ли ввечеру (то есть вечером) к фонтану с кованой медной вазой на голове (то есть просто с медным кувшином), вся проникается чудным согласием обнимающая ее окрестность (то есть говоря по-русски: „вся обнимающая ее окрестность проникается чудным согласием“).»
Если вы не понимаете, как может проникаться согласием окрестность оттого, что какая-то красавица идет с кувшином за водою, читайте далее.
«Легче уходят вдаль чудесные линии Албанских гор (автор щедр на чудеса: затылок красавицы у него – чудо; волосы у нее чудесные; глядит она еще чудеснее; окрестность от нее проникается чудным согласием, и линии гор чудесные!), синее глубина римского неба (глубина неба – высота моря?), прямей летит кверху кипарис (да, разве кипарисы летают?), и красавица южных дерев, римская пинна (что мешает после сего говорить: казанский кверкус?) тонее (то есть тоньше) и чище рисуется на небе своею зонтикообразною, почти плывущею на воздухе верхушкою (как плавает и еще почти плавает на небе верхушка деревьев – не понимаем!)»
Видите ли теперь, как проникается согласием окрестность, когда красавица идет за водою? Видите, когда она идет, то линии гор начинают уходить вдаль легче, небо становится синее, кипарисы летят кверху прямее, а сосны рисуются на небе чище и тоньше? Это напоминает красавицу, которая, по русской поговорке, в окно глянет, так конь прянет, а выйдет на улицу, так три дня собаки лают!
«И все: и самый фонтан, где уже столпились вкучу (то есть в кучу, но как можно толпиться в кучу? Куча значит что-нибудь накладенное, набросанное одно на другое) на мраморных ступенях албанские горожанки, переговаривающиеся сильными, серебряными голосами (вероятно, в отлитчие от медного голоса красавицы), пока поочередно бьет вода звонкой алмазной дугой в подставляемые медные чаны…»
Чаны, которые принесли на головах своих горожанки, и вода, бьющая алмазной дугой, которая притом звонит!
«И самый фонтан, и самая толпа – все кажется для нее (да что и говорить о толпе и о фонтане, когда для нее и горы, и сосны, и кипарисы, и небо!), чтобы ярче выказать торжествующую красоту, чтобы видно было, как она предводит всем, подобно как царица предводит за собою придворный чин свой!»
Нестерпимым галлицизмом следовало заключить изображение чудной красавицы. Оставляем ее у фонтана и спрашиваем: не чудная ли галиматья весь этот набор, где смешение слов и ошибки против языка показывают незнание грамматики, а безобразие образов – забвение всякой логики? Выписывать и разбирать далее мы не станем – довольно для образчика! Далее вы найдете чудеса еще чудеснее – глубина галереи выдает сверкающую красавицу из сумрачной темноты; пурпурное сукно ее наряда вспыхивает, и чудный праздник летит из лица ее навстречу! Вы увидите кипящее перо – призрак пустоты, который видится во всем; древний мир, который шевелится из-под темного архитрава; кипарисы черные, как уголь; женщины, которые подобны зданиям в Италии – или дворцы, или лачужки; ноги, пред которыми показались бы щепками ноги англичанок, немок, француженок и женщин всех других наций; огромный запачканный нос, который выглянул (нос) из переулка и, как большой топор, повиснул над губами. Вы увидите темную ширину громады, играющую толпу стен, орнаменты и карнизы, которые вызначилисъ в непостижимой красоте, коней, которые завершают день карнавала… И вся эта дикая смесь слов закрывает, как мы уже говорили, набор ложных выводов, детских наблюдений, смешных и ничтожных заметок, не проникнутых ни одною светлою или глубокою мыслью. Содержание всей статьи составляют путешествие какого-то глупого римского князя в Париж, где он шатался по ресторациям, возвращение его в Рим, где он любуется на римскую масленицу, и в заключение влюбляется в красавицу, описанием которой начинается статья, – красавицу такую, что, «взглянувши на грудь и бюст ее, уже становилось очевидно, чего недостает в груди и бюстах прочих красавиц, и перед волосами которой показались бы жидкими и мутными все другие волосы».
Конец ознакомительного фрагмента.
Примечания
1
Статья впервые опубликована в журнале «Русский вестник» (1842. No 5/6. Отд. III); мы печатаем по изданию: Полевой Н. А., Полевой Кс. А. Литературная критика. Л., 1990.
2
Имеется в виду Григорий Федорович Квитка-Основьяненко (1778—1843), автор множества произведений на материале малороссийской (украинской) жизни; его комедия «Приезжий из столицы» (1827, опубликована в 1840) напоминает ситуацию «Ревизора» (см. об этом: Манн Ю. В. Поэтика Гоголя. М., 1996. С. 174, 187,197).
3
Полевой цитирует свою заметку о «Ревизоре» (Русский вестник. 1842. No 1; см.: Полевой Н. А., Полевой Кс. А. Литературная критика. Л., 1990. С. 336—337).
4
Озеров Владислав Александрович (1769—1816) – автор знаменитых в свое время трагедий «Эдип в Афинах», «Фингал», «Димитрий Донской», вызвавших восторг читателей и зрителей и в то же время критику и пародии литературных оппонентов Озерова. Драматург воспринимал любые отрицательные отзывы как клевету и травлю; легенда о гениальном поэте, затравленном клеветниками, окрепла в последние годы жизни Озерова, порвавшего и со службой, и с театром, и с литературой и одержимого тяжелой душевной болезнью.
5
Там же (см. сноску 2). «Письмо автора», о котором пишет Полевой, по-видимому, «Отрывок из письма, писанного автором вскоре после первого представления „Ревизора“ к одному литератору», напечатанное в качестве предисловия ко второму изданию «Ревизора».
