тобой случилось, дитя мое»?
И тут над моим лицом наклоняется седобородый господин с большими голубыми глазами и полными щетины ноздрями. Вид у него был ужасно добрый. Таким он и был на самом деле. Сначала они дали мне воды, а затем накрыли меня одеялом. Тогда я сказала: «нет, не было никакого преступления; это была просто шутка».
Тогда господин с седой бородой сделал очень печальное лицо, на нем уже не было белого балахона, а только серый костюм. Он поговорил с доктором, тот был моложе и в пенсне, я услышала только: «оставьте мне ее, я врач по детским болезням и узнаю у нее все, что нужно». Я подумала: «конечно, как бы ни так!» Но так оно в результате и случилось.
Я очень быстро оделась и осторожно осмотрелась вокруг; комната была маленькая и почти полупустая; на стене висели два маленьких стеклянных шкафа с бутылками и такими штуками, какие бывают у зубных врачей; позади меня было окно с матовыми стеклами, ну, теперь я сразу поняла, где я нахожусь, потому что на стекле был нарисован красный крест, правда из комнаты он не казался таким красивым, как с улицы; крест мне был знаком: это была станция скорой помощи. И тут я ясно все вспомнила.
Затем господа доктора опять вернулись из смежной комнаты, – они дали мне одеться одной – и, когда я уже собиралась уходить, старый доктор говорит: «нет, дитя мое, ты еще слишком слаба, я нашел и привез тебя в моей карете; ты поедешь со мной, я отвезу тебя домой».
Это было очень кстати так как я была еще слишком слаба. «Куда же?» – спросил он, когда мы сели в карету. Я не хотела называть улицу. «Ну, – сказал он, ведь ты живешь, наверное, в северной части города, так поедем сперва к Ораниенбургским воротам». По дороге, он ласково уговаривал меня, чтобы я ему рассказала, кто я и чем занимаюсь. Я призналась, наконец, что я натурщица, но ни за что не соглашалась назвать ни своего имени, ни адреса. Я рассказала ему, что мой отец бухгалтер и когда у него начало вдруг сводить пальцы рук, он вынужден был бросить работу, и однажды он сказал матери: «ступайте с детьми в Академию живописи, там вы сможете позировать и получать за это деньги». Мать так и сделала и дело пошло настолько хорошо, что я практически перестала появляться в школе, так как постоянно позировала художникам. Для того, чтобы меня не отчислили, мать постоянно писала записки, что у меня раздражение слепой кишки и я не могу присутствовать на занятиях. Была ли я счастлива дома? Трудно сказать, но я точно не была там несчастной. Отец и мать часто ссорились и тогда отец уезжал из дому на пару дней, но потом снова возвращался. Не знаю почему, но это всегда происходило из-за денег. Рассказываю ли я матери все?
– Нет.
– Почему же нет?
– Она не интересуется.
– Так у тебя нет никого, кому ты могла бы доверить все, что ты переживаешь и думаешь?
– Нет.
– Ты веришь, что я хорошо отношусь к тебе?
– Да, – говорю я, – вы очень добрый.
– Мне доставит большую радость, если ты будешь раз в месяц приходить ко мне и рассказывать мне все, что с тобой произошло!
Я, право, не знала нужно ли мне все это, а потому я колебалась.
– Однако, – сказал он, мне с трудом удается добиться твоего доверия. Может быть будет лучше, если ты станешь писать мне?
– Но что же я буду вам писать?
– Напиши мне, например, все, что происходило с тобой сегодня, с того момента, когда ты проснулась; все, все, что ты слышала и видела.
– Ну, хорошо, сказала я, но пройдет несколько дней, пока я смогу все вспомнить и записать.
– Это не важно, я хотел бы только, чтобы ты принесла мне свои записи в мои приемные часы с 4 до 5 на……улицу дом № 11. Обещаешь мне?
Я сказала: «да», и вот, я вам все написала, господин доктор, но на что вам все это, я, право, не знаю.
Ваша Ф. Ц.
21 мая
Доктор очень обрадовался и сказал, что я хорошо умею наблюдать, вероятно я этому научилась у художников и скульпторов, и еще он сказал, что у меня хорошая память и я должна продолжать записывать все и приносить ему; не следует только писать постоянно такими короткими предложениями. Еще он сказал, чтобы я подробно написала, что происходило со мной раньше. Ему хочется выведать, почему я тогда потеряла сознание я это напишу, но только для себя; он подал мне хорошую идею. Я так часто бываю одна, так как днем мать идет с моими маленькими братьями и сестрами в мастерские, а вечером ей скучно, и она уходит, отец из-за этого всегда бранится, а я должна дать детям поужинать и уложить спать; ну, а потом что же мне делать? Нелепые детские книги я знала уже наизусть; вот я и пишу в толстой пятидесяти пфенниговой тетради, которую мне подарил доктор.
Итак, до Ораниенбургских ворот я доехала в карете; а затем я должна была идти пешком, так как дома мне всегда дают деньги только для поездки в один конец; это для того, чтобы художники хоть что-нибудь давали мне ежедневно на дорогу домой. Мать тоже как раз вернулась домой и посмотрела на мои башмаки, они были очень грязные.
– Ты, конечно, снова ничего не получила, разиня, – сказала она и взяла мою книжку.
Дело в том, что я должна записывать в специальную книжку где и у кого я позировала и сколько мне за это заплатили. В тот день ничего не было записано. Тут и началось! Где я была? Ведь вчера пришла открытка с приглашением, мать все тщательно сохраняет, вот и открытка.
– Почему ты там не была?
– Я там была, – сказала я.
– Ну, и что же? Сколько часов? Почему ты не записываешь сразу?
Но я, правда, не знала, сколько времени я там была. Ну, понемножку, она все у меня выпытала; ведь я умею молчать, но не лгать. Мать немного подумала, потом как-то странно посмотрела на меня и затем сказала: «ты пойдешь завтра к нему, потребуешь свои деньги и скажешь, что твоя мать также сейчас придет». Вечером она осталась дома и рано отправила меня спать. Странно, но мне было ужасно жаль, что я не могла записать все, как того хотел старый доктор; завтра мне придется поволноваться, подумала я,
