Как будто в ответ на слова Ложкина на втором этаже распахнулось окно и высунулась голова старухи Ложкиной.
– Супостат! – воскликнула она с чувством. – Масло купил?
Ложкин готов был заплакать, и другие мужчины ему сочувствовали. А Минц настолько растрогался, что сказал старику вслед:
– Как освободитесь, зайдите ко мне. Может, что-нибудь мы с вами придумаем.
Вскоре и Минц ушел к себе, а Василь Васильич задумчиво произнес:
– Не стал бы я на месте Ложкина соглашаться на услуги Христофорыча. Сначала вроде бы и выгодно, а потом оборачивается другим концом.
Удалов кивнул, соглашаясь с соседом.
Ложкин сел вместо Минца, и они поиграли еще минут сорок. Потом все пошли по домам, а Ложкин к Минцу.
При виде Ложкина, несмело остановившегося у двери, Минц, который сидел за столом и читал книгу в своей обычной манере – быстро перелистывая страницы и запоминая при этом все написанное до последней запятой, широко улыбнулся.
– Вы не боитесь последствий? – спросил Лев Христофорович.
– Я в жизни через многое прошел, – осторожно заметил Ложкин. Он чуял приближение удачи.
– Отлично! – Из ящика стола Минц вытащил часы «Полет» с одной стрелкой. – Наденьте и пользуйтесь!
– Разъясните! – потребовал Ложкин. Но застегнул на левой руке черный ремешок.
– Все просто, – сказал Минц, которому не терпелось вернуться к чтению. – Сейчас вы надели регулятор окружающего эмоционального фона. Это вовсе не часы, но из соображений безопасности пользователя и удобства в обращении регулятор замаскирован под часы. Если вы начнете поворачивать головку так, чтобы стрелка двигалась вперед, то уровень положительного эмоционального фона будет расти. Если нужда в нем пропадет, поставьте головку часов на исходную позицию – ноль часов. И эмоциональный фон станет нейтральным.
– А я ничего не понимаю! – с вызовом заявил Ложкин. – Я слушаю вашу чепуху и ничего не понимаю.
– Объясняю для вас персонально, – сказал тогда Минц, и Ложкин почувствовал себя умственно отсталым. – Вам надоела человеческая злоба. Вам надоело, что вас не любят. Как только вы переведете стрелку вперед, люди начнут лучше к вам относиться.
– Так просто?
– Так просто. Вы свободны. – Минц сел на стул и открыл книгу.
Ложкин был неглуп. Он тут же повел стрелку направо, и вдруг Минц вскочил со стула, отбросил книжку, раскрыл объятия и воскликнул:
– Ложкин, я тебя люблю! И если ты не хочешь, чтобы я тебя целовал, а мне хочется тебя целовать, немедленно отведи стрелку назад.
Ложкин быстро отвел стрелку назад – ему не хотелось целоваться с профессором Минцем.
– А почему так получается? – спросил Ложкин, потому что был доволен и хотел поговорить. На самом деле плевать ему было на науку.
– Внутри этих часов, – сказал Минц, отходя от Ложкина, – тончайший прибор, который сначала улавливает ваши биотоки, а затем посылает нужной длины волны в мозг окружающих людей. Идите, Ложкин, идите к людям, они вас полюбят. Но будьте осторожны. Любовь – рискованное чувство.
Ложкин ничего не ответил. Ни спасибо, ни прощай. Пока прибор еще не проверен, нечего Минца баловать!
Он поднялся к себе. Жена вязала. Ложкин подошел поближе и сдвинул стрелку на три часа.
– Откуда новые часы? – спросила жена. – У тебя с утра денег не было.
Ложкин двинул стрелку еще на три часа. При таком излучении Минц уже лез целоваться.
– Я тебя спрашиваю! – прикрикнула на него жена.
– Что у тебя на обед, Матильда? – спросил Ложкин.
– Я тебе сорок лет как не Матильда, а Матрена, – огрызнулась жена.
Или прибор никуда не годился, или у жены был сильный иммунитет против Ложкина. Пришлось подвинуть стрелку еще на три часа.
Матрена вздохнула и неожиданно спросила:
– Хочешь, картошечки поджарю?
Ложкин чуть не упал – такого он не слышал от Матрены уже лет пятнадцать.
– Ты чего молчишь, дуралей? – проворчала с нежностью жена. – Сейчас, пока ты лапы моешь, я за сметанкой сбегаю.
Ложкин отмахнулся и, почти уверовав в прибор, поспешил вниз, во двор, где соседи за столом перемешивали костяшки.
Прибор стоял на девяти часах. Но Ложкин не спешил подходить к столу, хотел увеличивать этот самый фон постепенно.
Соседи не заметили Ложкина, они разговаривали между собой.
– Боюсь, – сказал Василь Васильич, – как бы Минц не навредил старику Ложкину.
– Мне даже сходить к нему хочется, – поддержал Василь Васильича Грубин, – предупредить надо Ложкина, чтобы он был осторожнее. Старикан-то хороший.
Это чтобы Грубин о нем доброе слово сказал?.. Такого быть не может. У Ложкина кольнуло в сердце.
– А что, в самом деле славный мужик, – согласился личный неприятель Ложкина Корнелий Удалов. – Я с тобой пойду, может, защищать его придется.
– И меня не забудьте, – сказал Василь Васильич. – Хочется мне пожать мужественную руку нашего соседа.
Они как по команде встали, даже домино не подобрали. И пошли к Ложкину. Но не домой, а к кусту сирени, за которым тот стоял.
Ложкин хотел было отступить, но соседи накинулись на него с объятиями, хлопали по плечам, даже немного помяли от радости. Так что Ложкин с трудом вырвался от них и быстро ушел со двора, надеясь испытать прибор на чужих людях. Ведь соседи в глубине души любят его, хотя обычно стесняются это показать.
Ложкин спешил по улице. Некоторые люди, попавшие в сферу действия часов, начинали его любить и кивали или кричали что-нибудь радостное. Чтобы не пожимать чужих рук, Ложкин отвел стрелку обратно. Стало спокойнее. Любовь имела и недостатки.
На остановке стояла толпа – автобусы в Гусляре ходят редко и нерегулярно. Автобус появился набитый, и Ложкин с трудом в него втиснулся. Все не любили друг друга и ругали правительство и городской транспорт.
Ложкин с трудом перевел стрелку на три часа вперед и приготовился вздохнуть с облегчением. Но ничего из этого не вышло. Вместо того чтобы дать Ложкину воздуха, пассажиры сдвинулись со всех сторон, старались его обнять, пожать ему руку, облобызать… Ложкин решил, что если его не задавят, то он задохнется.
А в такой атмосфере трудно отвечать взаимностью на любовь. И даже становятся неприятны голоса:
– Отойдите, дайте мне поглядеть на нашего героя!
– Ах, какой он красивый, как славно сохранился!
– Пустите меня к нему, я хочу видеть этого человека!
В автобусе возникла страшная давка, Ложкин задыхался, а женщина рядом с ним упала в обморок, но, к сожалению, осталась стоять. А Ложкин, как назло, не мог никак дотянуться до часов «Полет», чтобы отодвинуть стрелку назад.
– Умираю! – прохрипел Ложкин.
– Он умирает! – С этими словами окружающие сдвинулись еще теснее.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
