— Но не на твои же мозги, деточка?
И, демонстративно обняв Веру за плечи, увел ее.
Вера не отстранилась, но мягко упрекнула его:
— Ну, зачем ты так? Она же просто завидует.
— Вот и давай дадим ей законный повод для зависти. — Коля наклонился и поцеловал Веру в губы, прекрасно зная, что честная компания все еще провожает их взглядами.
Вера страшно смутилась, но дело было сделано: весь остаток дня и весь следующий день, что она провела в Москве, Коля вел себя так, словно завистливая финалистка дала ему законное право обнимать и поминутно целовать свою спутницу. Вера не уворачивалась. Ее губы были робкими и неумелыми, но именно поэтому они показались Коле такими бесподобно сладкими. Приятно было чувствовать свое превосходство.
Коля быстро понял, что Вера недооценивает себя. И одета не как подобало бы дочери — это он узнал уже после — директрисы военного санатория и, пусть покойного, но капитана морского порта. Пепельно-русые волосы, заплетенные в две школьные косички, беленькая кофточка с отложным воротничком, черная юбка — чуть ли не пионерская форма! Только красного галстука не хватало.
— Пошли, купим тебе приданое, — полушутя предложил Коля.
— Зачем? — Вера так испугалась, словно он пригласил ее прыгнуть в огонь.
— Ну, хотя бы затем, чтобы заткнуть рот этой стерве. И чтобы ты поверила в себя. Не сомневайся, у тебя все стандарты на месте.
— Девяносто — шестьдесят — девяносто? — Вера грустно улыбнулась и покачала головой: — Я не обольщаюсь своей внешностью.
— И напрасно. Честное слово, — убеждал ее Коля, — с твоими данными глупо так комплексовать.
— Я не комплексую, — возразила Вера, — просто я привыкла рассчитывать в первую очередь на свои мозги.
— Ну, с мозгами у тебя все в порядке. Но и со всем остальным тоже, поверь! У тебя красивые глаза.
— По-моему, этот разговор уже описан у Чехова, — напомнила Вера с горькой улыбкой. — «Когда женщина некрасива, то ей говорят: „У вас прекрасные глаза, у вас прекрасные волосы“». — Она криво усмехнулась. — У меня волосы цвета волос и глаза цвета глаз. Давай больше не будем об этом.
У нее были выразительные серые глаза в пол-лица, почему-то вечно испуганные, и густые длинные волосы, правда, не очень вдохновляющего пепельно-русого цвета, прозванного в народе мышиным. Коля понял, что словами ее не переубедить. Он мог бы затащить ее в салон красоты или в какой-нибудь бутик, но настаивать не стал. Это было бы жестоко. А главное, она нравилась ему такая, как есть, и было даже приятно думать, что никто, кроме него, не видит ее красоты.
А Вера не понимала, что нашел в ней этот красавец с копной вьющихся черных волос, плутовской улыбкой и горящими, как угольки, черными цыганскими глазами. Он весельчак, выдумщик, душа общества, а она… тощая, неуклюжая, стеснительная провинциалка, серая и скучная.
Ей в школе подружки внушали: «Парни смотрят первым делом на фигуру, на ноги… На лицо — в последнюю очередь. А что там у тебя в голове, их вообще не волнует. Хочешь заарканить парня, не говори об умном, лучше смотри ему в рот и прикинься дурочкой». Но Вера в глубине души была горда и не желала ломать комедию, чтобы «заарканить парня». Ей было скучно притворяться, да и не нужен ей был такой парень, ради которого надо прикидываться дурочкой.
Вечером Коля пригласил ее в театр, и они посмотрели весьма «продвинутую» постановку одной из пьес Островского. Вера вежливо молчала, но Коля по лицу видел, что она шокирована.
— Извини, — сказал он. — Ничего более интересного в эти дни не было.
— Нет, что ты, все было замечательно, — торопливо принялась уверять его Вера. — Просто я, наверное, ничего не понимаю в искусстве, — добавила она жалобно.
— Ничего подобного! — возмутился Коля. — Никогда так не говори и не думай. Режиссер нарочно хотел, чтобы ты так думала.
— Зачем?
— Ну, видишь ли… Помнишь, пару лет назад на телемосте с Америкой одна тетка сказала, что секса у нас, слава богу, нет? Все заржали, но, по сути, она была права: о сексе не принято было говорить. Его как бы не было. — Коля не стал пересказывать Вере нецензурный анекдот, ограничился только ключевой фразой: — Вещь есть, а слова нет. Потом было громко сказано, что мы не ханжи и что секс — это можно. Но очень скоро секс как-то незаметно из «можно» превратился в «нужно». Нет, ты пойми меня правильно: одно дело такие спектакли, как «Лолита» или «Служанки»… Там высокая эротика — органическая часть целого, и без нее замысел просто не существует. Если кому-то это принципиально не нравится — ну, не ходите, не смотрите. Кстати, жаль, нам не удалось их застать, вещи классные. И совсем другое дело, когда секс насильно пристегивают к Островскому. Тебе как бы говорят: «Ты будешь это смотреть и восхищаться нашей смелостью. А если не будешь, то ты ханжа, мещанин, обыватель, мелкобуржуазное ничтожество». Люди теряются от этой демагогии, начинают восхищаться через «не могу». Никогда этому не поддавайся.
Вера смотрела ему в рот совершенно искренне, не притворяясь.
— Я, наверно, кажусь тебе дурочкой, — вздохнула она.
— Вот уж нет!
Коля говорил правду. Ему на каждом шагу приходилось сталкиваться с непониманием. Слишком часто разговор даже с самыми умными людьми превращался в стёб. Собеседники словно стеснялись искренности, увлеченности, боялись утратить некую крутизну и моментально переводили серьезную беседу в пустой треп. А вот Вера чутко откликалась на каждое его слово, на каждую шутку. Она и сама умела шутить — редко, как бы ненароком, сохраняя серьезное выражение лица. При математическом складе ума природа наделила ее удивительно богатой фантазией. И она не только прекрасно знала, но и тонко чувствовала литературу, в этом Коля убедился при первом же разговоре.
Они очень скоро перешли к той стадии взаимной влюбленности, когда все, хоть в отдаленной степени забавное, кажется безумно смешным. Вера призналась, что ей нужен портативный компьютер, и Коля повез ее к своему приятелю-компьютерщику на «Сходненскую». Когда проезжали станцию «Баррикадная», Вера заметила, что стены зернистого красного мрамора напоминают ей креветочную пасту «Океан». Коля не мог отсмеяться до самой «Сходненской», а Вера краснела, толкала его локтем в бок и тоже смеялась, уверяя, что их сейчас выведут из вагона.
Его друг Владик жил один в двухкомнатной «хрущобе», похожей на выдвинутый спичечный коробок, и все пространство квартиры, включая кухню и крошечную прихожую, было занято компьютерным оборудованием. Когда они вошли и Вера огляделась, ей показалось, что, помимо того места, где она стоит, невозможно не то что ногу поставить, но даже иголку всунуть. Тем не менее Владик, типичный хиппи с длинными, стянутыми в «конский хвост» волосами, в засаленной майке и драных, обрезанных по колено джинсах, ухитрялся в этом хаосе передвигаться и даже ориентироваться. По дороге Коля сказал Вере, что Владик собирает из старых компьютеров новые и в смысле качества на него вполне можно положиться.
