Родитель и я уже были на полпути к цели, как вдруг родитель прошептал:
– А тебе действительно этого хочется, дочка? Появился слабый луч надежды, что он даст задний ход, и мы преспокойно отправимся обратно и впредь будем делать вид, будто ничего и не было. Однако вместо этого родитель успокоил меня, уверив, что любовь приходит и уходит, а кушать хочется всегда, – намекая, к тому же, на мою склонность к полноте. Надо полагать, что и меня он зачинал с чувством, которое никак нельзя назвать страстью. Теперь он спроваживал меня, предавая в руки человека, который отнимет у меня саму душу.
Я была ужасно смущена. Сначала еврей-родитель со славянофильствующей родительницей, немного баптизма в лоне епископальной церкви, и вот теперь – этот Орнстайн. Когда я стояла, покрытая дорогим покрывалом – что было частью еврейской свадебной церемонии, – то не чувствовала в этом никакого высокого символического значения, разве что одну беспросветную показуху.
Богато расшитое покрывало, на котором вытканы миленькие веночки, розовые лепесточки, замысловатый средневековый орнамент, а также пухленькие ангелочки, игриво плескающие водицей в алчущие ротики сластолюбивым девственницам. Все это, очевидно, не имело ничего общего с тем, как будет выглядеть мой новый дом – мистер и миссис Орнстайны-младшие в своих четырехкомнатных апартаментах с кухней вместо столовой и с окнами на восток.
Эрик взял мою руку и слегка пожал. Оказывается, у этого чужого мужчины, чья фамилия уже вписана в мой паспорт, липкие ладони. Я искоса взглянула на него. Будем надеяться, у нас с ним никогда не будет дочерей. А если и будут, то не дай им бог такого носа, как у их папаши. Я уже готова была завопить, что все происходящее – не что иное, как ужасная ошибка, однако раввин заговорил по-еврейски. Может быть, я смогу потом заявить, что ни бельмеса не поняла, а потому наш брачный контракт не может быть признан законным.
«Если б мне только знать, Ваша Честь, что это навсегда, уж я бы, конечно, не стояла тут, пока эти треклятые голуби выпархивали из своих клеток и кружили у нас над головами, едва не забросав фекалиями мою новоиспеченную свекровь. Кроме всего прочего, Ваша Честь, примите во внимание мое епископальное вероисповедание!..»
Подозреваю, что в тот момент я упала в обморок или что-то вроде этого – одним словом, на какое-то время отключилась, – потому что вдруг все закончилось, и раввин уже говорил о муже и жене. Догадайся я минутой раньше, можно было просто извиниться перед собравшимися и улизнуть, – пусть, мол, продолжают без меня. Однако теперь поздно, слишком поздно – теперь уж я не я, а мужняя жена. Даже если я и не растолстею по причине замужества, то все равно отныне в каждом своем движении буду зависеть от некоего Эрика Орнстайна. Итак, я обречена на исполнение супружеских обязанностей и никакой страстью здесь даже не пахло.
Одной рукой Эрик крепко взял меня за талию, а другой потянулся к моей накидке и венцу. Моя сестра Клара, исполнявшая обязанности свидетельницы со стороны жениха, принялась распутывать ленты, чтобы добраться до белой фаты, отбросить ее вверх и таким образом предоставить моему супругу наилучшие условия для проникновенного поцелуя. И это моя родная сестра… предательница! Успевшая нажить одного ребенка и уже «спланировавшая» следующего. Что и говорить, дурное дело – нехитрое. Я инстинктивно уклонилась от ее проворных пальцев, но она цепко ухватила меня за плечо.
– Мэгги, – зашептала она, – все ждут, чтобы ты поцеловала его. Давай, не усложняй себе жизнь!
Мокрые губы Эрика припечатались к моим губам, которые были накрепко сомкнуты, чтобы не пустить внутрь его язык.
Присутствующие, в самом деле, ждали. Я вдруг почувствовала себя актрисой, участвующей в грандиозном шоу на соискание академической премии. Вся моя дальнейшая карьера зависела от того, как я сыграю эту сцену. Сбросив венец и накидку прямо на пол, я тряхнула головой, так, что мои волосы рассыпались по плечам и спине. Что ж, подумала я, пусть публика получит то, чего с таким нетерпением ждет, и взасос поцеловала новоявленного супруга. Публика разразилась овацией.
– Браво! Бис! – закричали все.
Я представила себе, как в ответ на эти восторги стягиваю с себя одеяние невесты, срываю лоскут за лоскутом, пока не обнажаюсь совершенно, оставив на себе разве что белый кружевной пояс, белые чулочки и белые остроносенькие туфельки. Вот я ложусь, задирая ноги повыше, колени врозь, и сосредоточенно наблюдаю, как из меня вылетают эти самые пресловутые голубки и начинают кружить по залу.
Затем следует копуляция – прямо под ритуальным покрывалом. Гости начинают одобрительно прихлопывать в ладоши в такт тазобедренным усилиям Эрика, проникающего в мое тело. Эдакая аппетитная символическая картина – например, румяная домашняя колбаса, роняющая капли сока.
Мечты, мечты… Держа Эрика под руку, я начинаю движение в обратном направлении. Все происходит крайне медленно. Мои волосы растрепались. Маленькая дочурка Клары несет за мной длинный шлейф платья. Ей помогает какой-то мальчик со стороны Орнстайнов в пурпурном вельветовом балахончике. Я слышу треск рвущейся материи, когда один из детей наступает на шлейф. Впрочем, это уже не имеет никакого значения. Больше это платье мне не надевать.
Итак, моя родительница, то бишь мать, выполнила свое жизненное предназначение. А именно, успешно сбыла с рук двух дочерей, выдав их за безусловно состоятельных евреев. В общем, семейство Саммерсов преспокойно игнорировало всякую чепуху вроде баптистской бодяги в заведении святого Эндрью, предало забвению темное прошлое, когда наши предки с материнской стороны направо-налево мочили кагал Орнстайнов в старорежимные времена, и уж, конечно, даже не поинтересовалось, желает ли их маленькая Мэгги выходить замуж за этого человека.
В положенный момент оркестр Петера Духина грянул вальс-бостон – специально для молодоженов.
Уже будучи супругами, Эрик и я танцевали свой первый танец. Эрик крепко прижал меня к себе и, шумно дыша прямо в ухо, доверительно сообщил:
– Уж сегодня я тебя оттрахаю до полусмерти!
Одобрительно покачивая головами, гости смотрели, как мы изображаем нечто, лишь отдаленно напоминающее танец. Родительница в своих бриллиантах. Родитель с дешевой сигарой. Приторно-сердечное выражение на лице матери Эрика и развратная физиономия его отца. Да еще все эти друзья, столпы еврейской общины, празднующие событие, которое было для меня все равно что дурной сон. Даже напарник родителя по теннису был тут как тут – таиландский посланник, тот самый, который в прошлом году голосовал против Израиля в Объединенных Нациях. Его пригласили, чтобы продемонстрировать общеизвестный демократизм Орнстайнов. Другой демократический жест состоял в том, что была приглашена наша домработница, чернокожая Джонези, которую усадили на всеобщее обозрение в первых рядах… И вот посреди этого миленького пиршества находилась я – Маргарита Саммерс, двадцати одного года, с дипломом колледжа по специальности «английская литература», мечтающая о карьере журналистки, и танцевала я с человеком, который намеревался не просто поиметь меня, а поиметь до полусмерти.
