– Какие папиросы курит Кардан? – неожиданно спросил майор, резко подавшись к экрану.
Начальник заставы растерянно взглянул на Комарова.
– Право, не знаю…
– Узнайте, пожалуйста.
– Есть, товарищ майор.
Начальник заставы нажал кнопку на столе. Через минуту в кабинет вошел боец, заведующий хозяйством.
– Вы снабжаете нарушителя Кардана папиросами?
– Я, товарищ старший лейтенант.
– Какими?
– «Весна», товарищ старший лейтенант.
– «Весна»? – вмешался Комаров. – Это, кажется, третьесортные папиросы? Вы всех задержанных снабжаете ими?
– Они получают папиросы и табак по личному выбору и вкусу, товарищ майор. Кардан пожелал простых папирос. Сказал, что к другим не привык.
– Ах, вот как! Ну, тогда понятно. Кстати, вы, кажется, сказали, что он говорит по-французски. Что, он жил во Франции?
– Да, он показал, что несколько лет работал там. Начальник заставы отпустил бойца.
Комаров медленно встал и выключил экран телевизора.
Майор был высок и широкоплеч. Мощная, словно литая, шея, большая круглая, чисто выбритая голова. Бритое загорелое, несколько полное лицо с крупными чертами, крутой лоб, серые спокойные глаза под густыми, чуть рыжеватыми бровями. Плотно сжатые, красивого рисунка губы, тяжелый, почти квадратный, выбритый до лоска подбородок.
Заложив руки за спину, легким для своей плотной фигуры шагом Комаров прошелся по кабинету.
– Да… – проговорил он. – Интересный тип…
Старший лейтенант ничего не ответил, продолжая испытующе смотреть на Комарова. Он слишком хорошо знал этого известного в их профессиональных кругах «следопыта», чтобы не придавать значения даже простому его раздумью над чем-нибудь.
– А где мой лейтенант? – спросил майор. – Где Хинский?
– Еще не вернулся с объезда постов на линии. Рано утром уехал.
– Так… так…
Комаров подошел к столу, к телевизору, и вновь включил комнату Кардана.
– Все-таки курит… – заметил Комаров, внимательно глядя на экран и думая, по-видимому, о чем-то другом.
– Почему «все-таки», товарищ майор? – позволил себе спросить старший лейтенант.
Комаров поднял на него глаза.
– Почему «все-таки»? – медленно повторил он вопрос. – Он же не любит этих папирос. Они ему противны… Но если бы только папиросы… – раздумчиво, словно размышляя вслух, продолжал Комаров, играя карандашом. – Вы не заметили его манеры держаться, сидеть на стуле, перекладывать ногу на ногу? Свободные, легкие манеры… не угловатые манеры человека тяжелого физического труда. Два года восемь месяцев чернорабочим и три года тяжелых работ в концентрационном лагере! За это время любой профессиональный интеллигент огрубеет.
Брови старшего лейтенанта медленно поднимались.
– И это не все… – продолжал Комаров. – Как он читает? Вы обратили внимание? Книга не случайный, редкий гость в его руках. Он привык к ней, умеет обращаться с ней. Как бережно его пальцы перелистывают страницы! Привычно, легко, уверенно. Разве так читают люди с огрубевшими пальцами, с привыкшими к тяжелой работе руками?
В дверь постучали. Послышался молодой звонкий голос:
– Можно?
– Да, да… входите! – оживленно сказал Комаров.
В кабинет быстро вошел молодой лейтенант, высокий, стройный, загорелый, с живыми черными глазами под густыми, почти сросшимися на переносице бровями. Он принес с собой веселое молодое оживление.
Со сдержанной лаской в глазах и улыбке Комаров взглянул на него и спросил:
– Ну, как посты, Лев Маркович? Как погранлиния?
– Могу доложить, товарищ майор: работают отлично. Внимательность и четкость работы бойцов прекрасные. Как ни старался сбить, ничего не вышло. Вот только, – обратился Хин-ский к начальнику заставы, – на отрезке «Семи дубов» линия инфракрасных сторожей, кажется, у вас не совсем надежна. За маленьким бугорком не удалось скрытно проползти. Правда, ваша собака… кажется, Рекс… услышала… Я все же указал старшине…
– Ну и отлично, – сказал Комаров. – Садитесь, Лев Маркович.
Хинский сел, снял фуражку и вытер загорелый лоб.
– Фу! Устал чертовски! Солнце палит невозможно… А на самом солнцепеке, на лужке, – со смехом обратился он к Комарову, – какой-то чудак-старичок уселся и бреется. Зеркало шатается на пеньке, никак не держится, он его и так и сяк поправляет, устанавливает, а оно все валится. Старик ругается, отплевывается, лицо все в мыле… Мы со старшиной минут пять стояли, наблюдали с дороги, помирали со смеху. Кто это, товарищ старший лейтенант?
– А! – рассмеялся Никитин. – Это дедушка, пастух соседнего совхоза. Между прочим, человек образованный, правда по-старинному. Знает французский язык и постоянно пользуется нашей библиотекой. Он здесь каждый день бреется, как только загонит скот от жары в лес. Большой чудак, строгий старик. Держит себя очень респектабельно и выражается всегда высоким штилем.
Комаров и Хинский смеялись.
– Вероятно, большой чудак этот ваш пастух.
– Ну, ладно! Шут с ним, с этим чудаком, – заметил Комаров. – Давайте, товарищ Никитин, кончать. Сегодня нам с лейтенантом дальше ехать надо…
– Как же с Карданом? – спросил начальник заставы.
– Вот именно о Кардане-то и речь… – ответил Комаров. – Вы когда намерены отправить его в район?
– Сегодня, товарищ майор. В семнадцать часов, со всей партией.
– Так… Вот что, товарищ Никитин: пройдите сейчас с лейтенантом Хинским по коридору мимо комнаты Кардана, скажите лейтенанту громко, по-русски, что этот задержанный подозрителен и что сегодня в двадцать два часа вы его отдельно от партии отправите в район. Когда вернетесь сюда, продолжим знакомство с остальными нарушителями.
– Слушаю, товарищ майор.
Старший лейтенант и Хинский вышли. Комаров включил по телевизору комнату Кардана.
Кардан продолжал читать, но уже лежа на койке лицом к Комарову.
Комаров не отрывая глаз следил за ним.
Книга, очевидно, очень заинтересовала Кардана. Страницы равномерно и быстро переворачивались одна за другой. Прошло несколько минут. Вдруг брови дрогнули, глаза, расширившись, неподвижно остановились на какой-то строке, смуглое лицо Кардана стало медленно сереть. Он отложил книгу и закрыл глаза.
Солнце заливало комнату жарким светом.
Кардан открыл глаза, лениво повернул голову, посмотрел на окно, на поднятую кверху штору, словно борясь с желанием опустить ее. Потом медленно встал, потянулся, потрогал с болезненной гримасой кожу над губой. Взял зеркальце и, став спиной к окну, в ливень горячего солнечного света, опять начал вглядываться в отражение своего лица, пощупывая кожу на подбородке, гримасничая, поворачивая и наклоняя зеркало во все стороны. Наконец положил его на стол, прошелся несколько раз по комнате.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
