— За книжкой?
Я показываю на разбухший томик на кухонном столе.
— А я очки не взяла. — Дороти щурится, читая название. Ее лицо разглаживается.
— Вы меня поймали. — Я виновато поднимаю руки, будто сдаюсь. — Стыдно сказать, но это из серии полезных советов. Исцеление души.
— «Женщина как дерево». — Дороти хмурится. — Бедняжка Джилл!
— Да. — Улыбка сползает с моих губ. — Бедняжка Джилл.
— Я выводила Джейка сегодня утром, но боюсь, что забыла повесить поводок обратно в прихожую.
Она порывается пройти мимо меня, но я преграждаю ей путь.
— Он там, — говорю я.
Она наступает, и я подаюсь назад. Мы уже в арке. Я небрежно опираюсь на косяк. За мной комната с разбитыми пластинками и готовым на убийство двадцатилетним юнцом, и Дороти отделяет от нее только моя нетренированная рука. Я сгибаю ее в локте. Мой бицепс, фигурально говоря, пожимает плечами. Я слышу, как в другой комнате взводят курок.
— Дороти, я видел поводок буквально пять минут назад, — говорю я.
— Ну, если вы точно помните… — Дороти не знает, верить мне или нет, но ей пора отправляться по своим делам, а у меня очень честные глаза. Все это читается в ее взгляде, который она тут же опускает на Джейка, положившего свои тонкие передние лапки ей на колени.
— Джекусик! — воркует она. — Джекусечка-лапусечка!
Песик подпрыгивает с новым азартом.
— Приятно было пообщаться, — говорю я. — Обязательно скажу Джилл, какая славная у нее соседка.
Дороти отрывает глаза от Джейка.
— Рамон, вы сказали?
— Ну да, Рамон. — Я веду Дороти к двери и открываю ее перед ней.
— А вы проверите перед уходом, чтобы ему хватило водички?
— Absolument.
— Ой, — она моргает. — Это по-французски.
И прямо с порога пускается бежать трусцой. Я долго и старательно машу ей из окна. А потом мы с Джейком остаемся вдвоем.
* * *
Я встретил Марса, когда обрабатывал дом его семьи, — он спал в дальней комнате. Он стал грозиться, что пойдет в полицию, и я взял его в напарники. Я же и нарек его Марсом. Он сказал, что все будет как в истории про пирата Рыжая Борода: когда-нибудь мои паруса растают на фоне заката, а он займет мое место. Я ответил: «Давай обработаем дом Андерсонов и посмотрим, как все пройдет». Он еще молод, и у него есть время на пару-тройку дурных жизней. Я стар; несколько недель назад я отказался от фастфуда, а заодно исключил из своего лексикона нецензурщину и записался в фитнес-клуб.
Я хочу вернуться к той поре, когда я ел апельсины и был открыт миру. До несчастного случая с Анной четырнадцать месяцев назад я тоже умел бодро вскочить с дивана. Теперь мои мышцы стали дряблыми от безделья, и сколько бы я ни отжимался в спортзале, это вряд ли исправит ситуацию.
Я обнаруживаю Марса наверху, в хозяйской спальне: он роется в ящике с нижним бельем Джилл. Выуживает оттуда красные кружевные трусики.
— Смотри, какая штучка! — он подносит их к носу и глубоко вдыхает. — Думаешь, ее муж понимает, что с этим делать?
— Лучше не думать о них как о людях.
Он зажимает трусики между носом и верхней губой и мотает головой вверх-вниз, болтая ими в воздухе.
— Ну хоть их-то я возьму, не возражаешь?
— Если честно, то возражаю, Марс. — Я растираю пальцами виски.
Я хочу, чтобы Джилл рысила по ленте тренажера, обливаясь слезами, и говорила подружке: «Они взяли все, что было нам дорого. Шкатулки моей дочери, бейсбольные призы мужа, представляешь?» Хочу, чтобы она качала головой — она перехватывает лоб лентой, из-за которой лицо вытягивается в болезненную гримасу, — и постепенно начинала понимать, что я сослужил ей добрую службу. Она скажет: «Теперь я никогда не забуду, что надо ценить даже самые привычные мелочи».
Мы разбиваем молотком карточки, стоящие в ряд на комоде, — все это снимки Джилл. Приканчиваем пинком старинное зеркало, сшибаем на пол свадебную фотографию.
— Так ты типа учителем был? — говорит Марс. — В газете писали, ты был вроде как профессор с женой. Что она померла, но ты писал им про нее письма с разными заковыристыми словами, как профессор крутого университета.
Очень приятно, что газетчики приняли меня за университетского профессора. Я словно получил повышение, покинув наконец свой убогий, пропахший сандвичами муниципальный колледж. Мои плечи расправляются от незаслуженной гордости.
— Чего случилось-то? — спрашивает он. — Рак?
Трусики все еще висят у него под носом.
— Сделай милость, сними это.
— Сделай милость, заткни хлебальник, — Марс исчезает в ванной при спальне.
В тумбочке Джилл я нахожу открытку от мужа — оказывается, его зовут Крейг. Любительская чушь на тему «Как я благодарен тебе за то, что ты не бросила меня в трудный час».
Джилл Андерсон умеет нанизывать на слово «муж» целые абзацы. «Муж говорит… муж считает… муж сомневается…» Я рад, что у него есть обычное имя, хоть оно и похоже на скрип несмазанной автомобильной дверцы. Джилл — женщина, которая верит, что книга способна превратить ее в березу, женщина, которая вообразила в себе такое громадное дупло, что оно может засосать в себя столы и стулья, магнитики для холодильника, подсвечники, обеих ее дочек и мужа. Наверное, самое жестокое свойство счастья — это его умение маскироваться под скуку.
— На хера они заперли аптечку? — я слышу, но не вижу, как Марс в ванной говорит сам с собой. — Что они там прячут — зубную пасту?
— Неважно, — я смотрю на часы.
— Щас кокну.
— Не трогай! — кричу я. В ванной раздается несколько глухих ударов и дождем сыплется стекло.
— Ух ты! — вопит Марс, когда звон стекла стихает. — Иди сюда, Плуто!
Марс стоит перед огромным аптечным шкафчиком — его дверцы валяются на полу. Внутри поблескивают сотни пузырьков с лекарствами. Марс берет один и смотрит на ярлычок.
— Это все Крейга.
Я подхожу к взломанному шкафчику и читаю. Оксиконтин, оксикодон, гидрокодон, метадон, перкоцет, амбиен.
— Похоже, чувачок скоро откинется. — Марс присвистывает. — Я знаю, ты разрешишь мне кое-что взять.
— Мы не воруем лекарства, — говорю я.
— Че ты мне мозг е***?
Крейгу Андерсону. Утром и вечером, три раза в день, по одной ежедневно. Крейгу Андерсону. Крейгу Андерсону.
— Я совершенно не собирался насиловать твой мозг.
— Значит, не думать о них как о людях, да?
— Действуй по плану. — Я выхожу, таща за собой наволочку, как хромую ногу.
Он идет следом, нацепив трусики на уши, точно красную шапочку.
— С тобой никакого кайфа.
* * *
В кабинете Крейга Марс очищает стол, одним махом сгребая на пол все фотографии, а я рассматриваю семейный портрет: Крейг, Джилл, две девочки и песик Джейк. Летние платья Джилл и дочек подобраны в тон, на Джейке такого же цвета козырек от солнца. Закат, самодовольные улыбки и т. д.
Это единственный во всем доме снимок Крейга. Вид у него дружелюбный — этот нос картошкой, наверно, сразу вызывает доверие у всех его новых клиентов. Он покоится на усиках, как закат на ровно подстриженном горизонте.
Обычно такие групповые снимки меня раздражают. Когда ты несчастен, чужое счастье кажется издевательством; невинные пляжные фотографии выглядят как оскорбления в твой адрес. Однако Джейк в козырьке очень обаятелен; его мордочка выражает этакую небрежную развязность, словно он только что насмешил всех добродушной шуткой. У меня в груди разливается теплое чувство.
Интересно, сколько людей я обидел когда-то своим собственным счастьем?
Поскольку я не реагирую сразу, Марс спрашивает:
— Неплохо, да?
— Да, — отвечаю я. — Неплохо.
— Джилл Андерсон типа нормальная телка. Попка на месте.
— Я предпочитаю брюнеток.
Марс кивает.
— Брюнеток с сосками как тарелки.
— Брюнеток, которые рисуют аляповатые изображения Солнечной системы. — Я щурюсь, оценивая размеры и композицию картины. — И жульничают в настольных играх.
— Ну, если у тебя такая тема… — Марс закатывает глаза. — А моя знаешь какая?
Я готовлюсь выслушать его очередной монолог, пересыпанный руганью, и с болью ловлю себя на том, что они начинают мне нравиться.
— Ночные рубашки, которые носила моя бабушка. Длинные, с рукавами. Их обычно делают из хлопка или этого другого, как его… в клеточку. Я трахаю девок, которые носят это, — он тыкает в трусики на голове. — Но у меня слабость к таким рубашкам. Они напоминают мне о бабушке. Она была клевая.
Не каждый день человек признается в глубоком чувстве к своей бабушке, сопровождая это признание ссылкой на трусики, которые нахлобучил вместо шляпы. Марс задумчиво молчит. Мы стоим в кабинете Крейга Андерсона и думаем о женщинах, которых любили.
