Читаем без скачивания Зной прошлого - Георгий Николов

Правда… Мы, оставшиеся в живых, знали ее далеко не полностью. Никогда не забуду, как сидели мы друг возле друга в тесной камере жандармского застенка, тихо переговаривались, пытались даже шутить. Тогда мы думали, что больше расстрелов без суда и следствия не будет. Со дня на день ждали перевода в городскую тюрьму. Но внезапно ворвавшиеся в камеру жандармы, топот кованых сапог, лязг затворов, истерические выкрики: «Всем оставаться на своих местах!» — вернули нас к действительности. А затем прозвучали имена двадцати трех…

Мы были уверены, что наши товарищи казнены палачами, но не знали, когда, как и где. Убийцы тщательно скрывали это. Более того, они сами упорно распространяли слухи, что все двадцать три просто переведены в другую тюрьму, что они строят дороги где-то высоко в горах, что живут в какой-то пещере, едва ли не на курорте. Родные и близкие бесследно пропавших ухватились за эту ложь, как за последнюю надежду. Как было не поверить!

Не было предела вероломству и подлости палачей. Один из убийц даже не постеснялся навестить родителей одной своей жертвы. Встречен он был пенистым вином и запеченной курицей. Да и как иначе, ведь он принес добрые вести. «Не о чем вам беспокоиться, — распинался он перед жадно ловившими каждое его слово родителями казненного патриота. — Сын ваш жив и здоров. Живет в горах в свое удовольствие, как царевич Симеончо». Многие были введены в заблуждение бесстыдной и циничной ложью властей. Отец одного из двадцати трех, поверивший фашистам, в первый день свободы, 9 Сентября, без тени сомнения говорил: «Хорошо, что вовремя арестовали наших детей, по крайней мере останутся живы. Сейчас они в надежном месте и очень скоро вернутся. Сам кмет мне так сказал».

Правда… Она была раскрыта через неделю после победы.

…Далеко в горах была обнаружена могила со сплетенными в смертельном объятии телами двадцати трех…

— Да ты, смотрю, меня и не слушаешь, — словно издалека долетел до меня голос матери моего друга. — Пойдем-ка лучше покажу, где мне жить придется на старости лет — под самыми облаками. — Едва заметная улыбка скользнула по ее лицу. — Как-то раз гуляла по кварталу. Туда зайду, сюда загляну, потом вижу, что забрела уж слишком далеко. Надо возвращаться, а куда, в какую сторону идти — не могу понять. Все дома один другого больше, а какой из них мой, попробуй разберись! Пришлось просить милиционера: «Дорогой товарищ, помоги отыскать, где живу». Сказала ему номер дома, а он смеется: «Так вы же перед ним стоите, бабушка».

Вошли в комнату. С фотографий на стене на нас смотрели двадцать три молодых человека. На балконе сели на старенькие табуретки. Перед нами раскинулся город, море и горы.

— Часами стою здесь и радуюсь. Хорошо стали жить люди. Смотри-ка, чего только не понастроили! Видно, богатой стала наша держава!

Волнующие воспоминания

Был уже поздний вечер, когда я наконец распрощался с матерью моего друга. Решил добираться до гостиницы пешком — мне нужно было побыть одному. Все еще не мог осознать того, что услышал сегодня. Как допустили, что матерей в черных платках продолжали обманывать даже 9 Сентября?! Разве не было живых свидетелей, которые уже тогда могли раскрыть преступление?

Убежден, что десятки, а может быть, и сотни людей знали правду. И хотя с тех пор минуло уже больше тридцати пяти лет, наверное, и сегодня я без труда смогу разыскать многих из них. Нынешнее и будущие поколения должны знать правду. Мы не вправе предавать забвению ни подвиги патриотов, ни преступления фашистов.

Погруженный в размышления, я незаметно добрался до здания бывшего еврейского училища, превращенного некогда в штаб жандармерии. Исчезли высокая кирпичная ограда, небольшие дворовые постройки, а вместе с ними и царившая здесь раньше мрачная атмосфера. Не удержался и заглянул в подвальное помещение, где в те годы был жандармский застенок. Я ожидал увидеть здесь все таким же, как и в ту страшную ночь. Толкнул дверь подвала — закрыта. Поднялся наверх по бетонным ступенькам и еще раз окинул взглядом все здание. Над главным входом висела вывеска: «Дом политического просвещения». С радостью и удовлетворением подумал: «Ну что, господа жандармы, вы не верили в нашу правду, но она все-таки победила». На месте этой вывески вполне могла бы висеть другая: «Музей преступлений и жестокости третьего батальона жандармерии». Пожалуй, она как нельзя лучше сочеталась бы с установленной на здании мраморной плитой, на которой золотом написано:

«Здесь 8.V 1944 г. фашистской полицией убит без суда и следствия Штерю Димитров Воденичаров, 22 лет, секретарь Бургасского окружного комитета РМС».

И еще одна мемориальная доска должна быть по праву установлена здесь:

«Из этого здания в ночь на 2 июля 1944 года были увезены и расстреляны близ села Топчийско восемнадцать коммунистов и ремсистов». А дальше должны следовать имена павших борцов.

Горячей волной нахлынули воспоминания, воскрешая мельчайшие подробности зловещих событий того давнего июньского вечера. Казалось, я вновь явственно слышу лязг оружия, отрывистые команды, мерный рокот мотора грузовика. Огляделся вокруг. По какой улице поехала тогда черная машина? Может быть, в сторону вокзала или к морскому бульвару, а может быть, через центр города?

Именно тогда я твердо решил восстановить подробности исчезновения наших боевых товарищей. А ночью в гостинице, стоя у открытого окна и любуясь лунной дорожкой на морской глади, я задавал себе все новые и новые вопросы. Больше всего меня волновало преступление, совершенное фашистами в ночь на 2 июля 1944 года: тогда ими были расстреляны и погребены в общей могиле двадцать три патриота. Только за десять дней, с 22 июня по 2 июля, головорезами из третьего бургасского батальона жандармерии было казнено тридцать два человека.

Задуманное представлялось мне достаточно простым делом. Раздобуду список всех тех, кто участвовал в облавах, расследованиях и казнях, встречусь с ныне здравствующими из них, расспрошу их, затем обобщу услышанное — и передо мной будет ясная картина.

В учреждениях, где, по моим представлениям, мне могли помочь, люди встречали меня любезно, внимательно выслушивали, но никакого списка предоставить не могли. Его просто не существовало. Никому не пришло в голову составить такой список в первые дни после победы. Поэтому-то и затерялись живые свидетели и участники преступления. Людям старшего поколения, конечно, было известно о жестокой расправе над патриотами, но уже почти забылись имена тех, кто в ней участвовал, стерлись в памяти подробности. Ну а молодежь знала и того меньше. А именно ради нее я хотел восстановить события тех дней.

Долго рылся в архивах. Читал и перечитывал сотни документов — обвинительные акты, показания, протоколы судебных заседаний и донесения. И постепенно начала вырисовываться штатная структура бывшей административно-полицейской системы Бургасской области. Многое стало мне известно и о деятельности полиции и жандармерии в 1944 году. Узнал я и о роли командующего третьим армейским округом генерал-лейтенанта Христова: именно его подпись стояла под приказом № 26 от 10 мая 1944 года. Кое-что узнал и из архива третьего дивизионного района, которым командовал генерал-майор Георгий Младенов. Этот фашиствующий сатрап, недовольный некоторыми положениями приказа своего начальника, уже на следующий день, 11 мая 1944 года, издал свой собственный, еще более жестокий, приказ № 20.

Все собранные мною материалы, несомненно, представляли значительную ценность. Попав в руки ученого, они могли бы послужить основой для написания исторического очерка. Но моя цель заключалась в другом. Чтобы достичь ее, мне было необходимо установить прямой контакт с непосредственными участниками преступления. Мне нужны были живые свидетели, а не только бесстрастные документы. Разумеется, главных виновников давно постигла суровая кара. Остались только их показания — сухие и неполные. Каждый из них, стремясь выгородить себя, пытался всю вину переложить на другого. «Я лишь выполнял приказы моих начальников» — этой фразой пестрят показания всех палачей, запятнанных кровью патриотов. Рядовой жандарм убивал, потому что так приказывал ему офицер, его начальник. Офицер командовал расстрелом, выполняя приказ генерала, своего начальника. Генерал издавал жестокие приказы, потому что получал соответствующие указания свыше…

В конце концов мне удалось составить список людей, которые в той или иной степени были причастны к массовым расстрелам или знали об их подготовке. «Ты приезжай поскорее, — торопил меня по телефону мой бургасский приятель, — а остальное предоставь мне».

Уже в самолете на пути в Бургас я обдумывал вопросы, которые собирался задать моим будущим собеседникам. Кое-что записывал для памяти в блокнот: «Кто отдал приказ о расстреле патриотов? Кем определено, кто именно из арестованных будет казнен? Сколько жандармов и полицейских участвовало в расстреле? Кто из участников преступления жив и поныне — их имена, фамилии, адреса? Ваше участие?..»