Читаем без скачивания Парящие над океаном - Вадим Чирков

— Вот вот вы пьете вино… — Таков этот старик, такова его манера начинать рассказ — с какой-то фразы, которую он навесил над десятиминутным молчаливым рассуждением. И теперь, словно уже доказав, что грех этот за мной числится, хотя сегодня я, что называется, ни в одном глазу, он уверенно продолжил: — И раз вы пьете вино, вы должны знать эту историю…

— Говорить вам, что это было в Одессе, или вы сами догадаетесь? Потому что, скажем так, трудное положение — это не для нее. Она все равно из него выходит.

Резиновые дубинки у нас появились в конце пятидесятых. Когда правил Хрущев. Он был отец демократии — разве не с него все началось? Потом дубинки заменили на саперные лопатки… Слушайте же дальше.

Милиция получила дубинки и она хотела их применить. А где в Одессе лучше всего применить дубинки? На Молдаванке! Там всегда что-нибудь новое. Или старое, но которое выглядит как новое.

И вот она их применила… Может быть, за дело. Но что, скажите, можно считать на Молдаванке да-делом и не-делом? Не знаете? Я тоже не знаю. И никто не знает. Кроме милиции. И она опробовала свои дубинки.

Что делает Молдаванка? — там половина населения уже сидела, а половина еще сидит. Она может позволить издеваться над собой? Нет! Молдаванка перевернула и подожгла милицейские машины и еще какие-то, что попались под горячую руку. Она стала бить витрины на Степовой, выворачивать булыжники и кидать их во все стороны вперемешку с бутылками. Бутылки, чтобы их легче было кидать, перед этим опорожняли.

Там были построены баррикады!

Ну, чем кончаются баррикады в советское время, вам объяснять не надо. Туда нагнали милиции, туда пришли и солдаты — и скоро на Молдаванке стало тихо. Так тихо, как бывает в Одессе в четыре утра.

Теперь перед начальством встал еще один вопрос: бунт — это же ни в какие ворота! Что значит?! Когда все в едином строю — о каком бунте речь? Вы только послушайте, говорили в начальстве, о чем рассказывают в Одессе на каждом углу, — о Молдаванке! Как будто она, а не Одесса город-Герой!

И, — мой собеседник поднял палец, — Одессу решили наказать. Чтобы неповадно. Неповадно — вы поняли? Ведь в Одессе есть еще Пересыпь, Слободка, и мало ли что может случиться на Фонтане…

Но как наказать сразу всю Одессу?

Кто-то из начальства придумал. Придумал…

Представьте себе: вы просыпаетесь утром, выглядываете на улицу — а там все изменилось!

Все изменилось: в подвальчиках, где торговали вином — помните, сколько их было, — сотни! — так в этих подвальчиках повесили объявления:

ВИНО ОТПУСКАЕТСЯ ТОЛЬКО НАВЫНОС

Навынос! То есть: если у вас пересохло во рту, вы не можете спокойно спуститься в прохладный подвал, постоять в спокойной очереди, спокойно заказать стакан вина, спокойно его выпить и сказать кому-то какое-то слово — мало спокойных слов на свете? Они в хорошее время так и просятся!

И вот: это все вы уже не можете сделать. Потому что "навынос"! Как выносить куда-то вино? Домой? Так там же его вам отравят! Чем? Словом! Которое как яд! А на улицу — так что, выносить его в ладони? И пить украдкой, как воробей растаявшее на асфальте мороженое?

Короче — кошмар!

Но это — не забывайте — случилось в Одессе. Может она долго выносить кошмар? Ее, конечно, к этому, как всех, приучали… Но что получилось? Ребенка сто лет учишь музыке, а из него выходит врач-проктолог! Ребенка учишь за хорошие деньги математике и географии — а из него вырастает бандит и едет хулиганить в Южную Африку, которую ему показал его учитель! Одесса была по правилам и с этими усатыми-бородатыми только на плакатах. А в жизни — она была как в жизни. Она сама себе учитель…

Ну так вот: у входа в подвальчик появился… ну такой пожухлый, но в пиджаке с большими карманами. И он у всех спрашивал, или не нужна ему тара. И в карманах у него звенело стекло.

Кто заходил, тот брал у этого швейцара стакан и ставил на стойку. И заказывал:

— Навынос!

Вы видели когда-нибудь в Одессе каменное лицо? Чтобы как у памятника? Хотя оно и кровь с молоком? Вот такое лицо было у всех продавщиц в тогдашних винных подвальчиках.

Вам наливали смесь крепкого и сухого — им тогда освежали горло в Одессе — а лицо у девушки было каменным. Стакан — ее? Нет! Это тара покупателя? Да! Вино только навынос, как сказано в Указе?

— Вы, гражданин, выйдите за порог, а там хоть на пол, хоть на голову выливайте!

Другой посетитель вытаскивал из портфеля поллитровую молочную бутылку и заказывал:

— Стакан. Навынос.

Что вам сказать? Вино как лилось раньше рекой, так и лилось. Только навынос. Власть за этим строго смотрела. Глазами каких-то там сотрудников. Я вам скажу, как она смотрела. Скорбя. Она что-то могла сделать? Скажите мне что, и я пошлю телеграмму в 1960 год. И там все повернут.

Теперь о том, как все это закончилось. Оно не могло продолжаться, потому что день ото дня становилось смешнее. Из чего только не пили в винных подвальчиках! Хотите навынос? Вот вам навынос! Кто мне скажет, что я пью не навынос? Одесса уже смеялась с этого слова. Оно стало самым модным. Указ прозвали "навыносимым". И еще — полусухим законом.

И как все это закончилось? Вот как. Зашел в подвальчик на Пушкинской какой-то гражданин с огромной бутылью в руках. Он поставил ее на стойку. А продавщица — помните про каменное лицо? — так она его спрашивает:

— Сколько? Пять литров или все десять?

Он говорит:

— Стакан.

И вот она ему наливает в десятилитровую бутыль стакан вина и — не меняется в лице. Оно у нее было невозмутимым, как у Джорджа Вашингтона на долларовой бумажке.

И этот гражданин отходит к порогу и делает через него законопослушный — чтобы все видели — шаг. И поднимает бутыль к синему небу, и пьет свой стакан, за который заплатил трудовые деньги.

Все смотрели на эту незабываемую картинку, а "швейцар" — тот только позвякивал пустыми стаканами. Это была немая сцена. Помните Гоголя? Так это было почище, чем в "Ревизоре"!

И тут другой гражданин подходит к законопослушному и нарушает немую сцену. Он ему говорит:

— Товарищ, вы не одолжите мне на минуточку свой бокал?

Знаете, что случилось в ту же ночь? (У нас если что случалось, так обязательно ночью, а утром все были свидетели очередного чуда). За ночь исчезли все объявления насчет "навынос"! И продавщица наутро уже улыбалась людям! И споласкивала каждый свой стакан! И спрашивала у знакомого посетителя:

— Вам навынос? Или как?

ЛАОКООН ОДЕССКИЙ

— Лаокоон — откуда он родом? — неожиданно спрашивает дядя Миша. — Из Трои… Значит, он тоже Троянский? Как и этот их конь? Который с сюрпризом? Ах, из-за коня все и вышло? Смотрите…

Дядя Миша качает головой. Потом почему-то пожимает сухоньким плечиком, а на лице его состраиватся некая гримаса, которая говорит, что моя информация его ни в чем не убедила. Он меня выслушает, согласится, даже покивает — но останется, как все одесситы, при своем мнении.

Мнение одессита — единственное в мире. И Троянский конь, и его "сюрприз" имеют у дяди Миши свой облик. Вооруженные ахейцы в нем необязательны. "Сколько человек, скажите, можно поместить в деревянного коня? Он что, с дом? Где они взяли столько дерева? Ездили за ним в Канаду? Чтобы врагам кололось, можно набить коня чем-нибудь подешевле. Возьмите тех же морских ежей…"

— Хотите знать историю про Лаокоона Одесского? — вдруг предлагает дядя Миша. — Он у нас пострадал во второй раз. И главное — за что?!

Ну так вот: раньше одесский Лаокоон стоял в треугольном сквере на Преображенской. Это между Соборной площадью и Тираспольской. Там еще бывший дом Красной Армии. Его в войну полуразрушили. Мальчишки в нем потом лазили и нашли, говорят, в стеклянной банке сердце Пархоменко. В спирте. Так спирт они выпили, а сердце выбросили. Что им Пархоменко? После этого двери и окна замуровали…

Но я же не об этом. В Одессе, наверно, была ревизия памятников, и вот начальству докладывают, что с Лаокооном на Преображенской не все в порядке. Что не в порядке? У него отбили. Начальству, конечно, понятно, что можно отбить у обнаженного Лаокоона, и оно стучит кулаком по столу.

— Что скажут приезжие, когда увидят! — кричит начальство. — В Одессе, скажут, не умеют хранить культурное наследие! Хорошо, что Дюк прикрыт, у Пушкина одна голова, а Воронцов в пальто. Позовите мне скульптора. Этого, как его…

Скульптор — как его, я уже не помню — приходит. А начальство уже рвет и мечет. И хочет говорить на творческие темы.

— И почему, как голая скульптура, так обязательно отломают! Древние греки, я слышал, отбивали руки, а у нас всегда — это самое! Что? Наш Лаокоон был без фигового листа? Это по каким же, спрашивается, соображениям? Художественная правда… Листик, значит, им мешал… Доигрались с этой вашей художественной правдой!.. В общем, так: восстановить. И — без всяких вымыслов и домыслов. Чтобы тютелька в тютельку. На нашего Лаокоона будут смотреть женщины и дети. Точка.