пять минут моего пути справа начинает виднеться крыша молочной фермы, от которой Митя и приехал. На ферме работает мама моего жениха. Да даже не работает, а уже как пять лет руководит. Красивая она женщина, статная. Только не улыбчивая. Даже с сыном, я молчу уж про себя. Такое ощущение, что ей никто не нравится. Однако новость о нашей свадьбе Любовь Николаевну вроде как обрадывала. Во всяком случае она не противилась и начала планировать торжество. Ровно через месяц... Эх! Осталось совсем немного подождать.
Дойдя до ветвистой ивы, я решаю свернуть, чтобы сократить путь. И вскоре выхожу на небольшой асфальтированный пятачок, на котором расположился магазин. Супермаркет, не так давно его построили, прошлым летом. И теперь здесь стало шумно.
Вот даже сейчас у магазина много машин. Причем не наших, деревенских, а явно городских. Машины блестящие, даже колеса, большие и, видимо, дорогие. Митя как-то играючи учил меня узнавать марки по их значку, но я только мерседес запомнила. И лишь потому, что эта марка – предел мечтаний моего жениха. Пока же он ездит на новеньком мотоцикле, его Митьке мама подарила на день рождения.
Магазин обхожу, вглядываясь в большие и темные окна. Так забавно следить за своим отражением... а вот что там, внутри, не видно. Свернув еще раз, я выхожу на главную улицу родной деревни. Два ряда различных домов, какие-то новее, какие-то уже ветхие и перекошенные. Но самый ветхий дом здесь, пожалуй, наш. И стоит он в самом конце улицы.
Дохожу до нашего забора, открываю не запертую калитку – и вот я и дома. Бабушка сидит на веранде, перебирая на столе высушенную траву.
– А, вернулась? – улыбается бабушка. Я протягиваю ей кувшинки. Она внимательно их разглядывает и удовлетворенно кивает. – Молодец, спасибо.
– Что-то еще нужно?
Бабушка махает рукой, мол, ничего, и я сажусь рядом.
Внимательно наблюдаю за тем, как бабушка обрабатывает кувшинки: лепестки в одну сторону, стебли в другую, сердцевины в третью. Руки в морщинах, но делают все ловко. Я перевожу взгляд на лицо бабушки – тоже морщины. Но они совсем не портят. И такие родные уже... А потом вдруг замираю, замечая, как серебрятся в солнечном свете бабушкины волосы. Такая она у меня старенькая уже, что с каждым днем страшнее...
Страшно остаться одной.
– Митька заезжал, – сообщает бабушка.
– Мы виделись, – киваю я в ответ. Тут же улыбаюсь, вспоминая наш с ним поцелуй. И, наверное, делаю это так чересчур довольно... Бабушка с усмешкой качает головой и спрашивает:
– Все-таки выйдешь за него?
– Выйду.
– Хорошо подумала?
Я молча киваю.
– А любишь?
Этот бабушкин вопрос заставляет меня нахмуриться. Странно же, что она такое спрашивает! Как я могу выйти за того, кого не люблю?
Наша с Митькой любовь еще в детстве началась. Играли мы у их дома, там Митькин отец детскую площадку построил: качели, песочница, да и дорога там ровная, я на велосипеде каталась. А Митька меня с него столкнул. А потом его папа раны мне обрабатывал и поучал сына – девочек нельзя обижать, их защищать надо... Эх, царствие небесное Петру Андреевичу, помню – в тот год по осени его и схоронили...
Но с тех пор Митька меня защищает. Меня никто до этого, кроме бабушки, не защищал. Не опекал, не заботился... Как тут не любить?
– Через месяц свадьба, - напоминаю я. - И она обязательно состоится.
– Эх... – машет рукой бабушка. – Твоя жизнь. Большая уже. Но чувствую – не твоя любовь Митька, – она грозит мне пальчиком и добавляет: – Ладно, шишки набьешь – умнее, может, станешь, Станиславка.
Я глажу бабушку по руке. Потом встаю, обнимаю за плечи и предлагаю:
– Может, чай поставить?
– Мне кофе. Давление низкое...
День пролетает быстро. За хозяйственными делами, да и летом, счет времени особо не замечаешь: кур накорми, грядки прополи, воды натаскай. Да и ужин я помогла бабушке приготовить. А после него пришел Митька.
Бабушка отпускает меня. И мы идем по деревне, держась за руки. И я уже не стесняюсь этого, по-моему, все в округе знают о наших планах на будущее.
Будущее... Да, я хочу, чтобы оно было таким: счастливая семья, дети. Я была лишена этого – большой и настоящей семьи. Родители погибли, когда мне исполнился годик. Я их и не знаю. Только по фотографиям, которые бабушка бережно хранит.
И жить я хочу здесь. Мама Мити обещала помочь и к осени устроить на свою ферму. Другой приличной работы поблизости нет. А в городе неудобно. Да и куда я там устроюсь без образования? Учиться дальше не пошла. Школу только закончила, потому что пошла поздно, в восемь лет. Болела я много в детстве. Но бабушка выходила, и теперь моему здоровью и космонавт позавидует.
Мы с Митькой доходим до речки и садимся у кромки воды на большой корень дерева. Смотрим вдаль, на то, как последние лучики солнца ласкают безмятежную гладь воды... Романтика! Я кладу голову Мите на плечо, а он, погладив меня по щеке, устраивает вдруг свою руку на моей коленке. И плавно проводит ладонью вверх, задирая подол платья. Наглаживает мои бедра, подцепляя пальцами каемку трусиков. Другая рука Мити оказывается на груди и сильно сжимает. Дыхание жениха при этом становится частым и громким. Меня это немного пугает. А его прикосновения, слегка нервные и немного грубые, вызывают у меня мурашки. Такие холодные и колючие.
– Что ты делаешь? – тихо спрашиваю я.
– Пристаю, – неожиданно честно отвечает Митя.
– Не надо, – прошу я, поправляя ткань платья. Накрываю им ноги и слегка отстраняюсь от жениха.
– Стаська, ну ты чего? – возмущается Митя. – Мы ж жених и невеста.
– Но не муж и жена.
– Так через месяц станем... А сейчас... Я так тебя хочу, – улыбается он, берет меня за руку и кладет ее на свой пах. Ладонью я чувствую уплотнение в его штанах... и резко убираю руку. Вскакиваю, как ошпаренная, с места и, отшагнув, обнимаю себя за плечи.
Головой я понимаю, что этого не избежать. Это естественно, даже необходимо в семейной жизни. И это случится. Обязательно. Но не сейчас. Бабушка не то чтобы запрещает, но просит не торопиться. И я бы могла, но... я боюсь и почему–то сама не хочу. Говорят, это больно. Вон, Натаха рассказывала: и в первый раз и во второй
