Прежде, когда старикъ былъ моложе и могъ работать, онъ нещадно колотилъ сына, обезсилѣвъ и переставъ работать, онъ принужденъ былъ выносить нещадные побои отъ сына — вотъ и все. Онъ жилъ въ банѣ, пристроенной здѣсь же возлѣ избы на берегу пруда, но врозь отъ сына; питался чѣмъ попало, преимущественно же картофелемъ, но вѣчно голодалъ. Онъ былъ жаденъ, какъ ребенокъ, и забирался въ избу для хищенія съѣстного. За это въ избу его не пускали, а если онъ забирался и похищалъ что-нибудь, сынъ билъ его. Въ сущности, онъ былъ свирѣпый старикъ, плакалъ отъ безсилія, при удобномъ же случаѣ кусался и царапалъ.
Въ нѣкоторыхъ случаяхъ онъ жаловался сходу — оффиціальному или случайному, собравшемуся изъ нѣсколькихъ человѣкъ по близости ихъ избы. «Вотъ, господа православные, опять Васька меня прибилъ!» — говорилъ онъ. Но сочувствіе никогда не было на его сторонѣ. Ему прямо говорили: «Теръ-теръ ты свои кости-то, и все конца тебѣ нѣту». Онъ не работалъ, — слѣдовательно, не имѣлъ права жить; онъ объѣдалъ, — слѣдовательно, долженъ быть истребленъ изморомъ. «Помирать бы давно надо, честь бы надо знать, а ты все мотаешься», — говорили ему въ глаза. Въ описываемомъ округѣ семейная жизнь вообще устраивалась по этому образцу: братъ корилъ сестру за ея безполезность и старался ее «спихнуть»; мужъ сживалъ со свѣту больную жену. Это была страшная, но неизбѣжная логика, и другой не можетъ быть тамъ, гдѣ египетская работа доставляетъ лишь сухую корку и медленно вгоняетъ работника въ гробъ. Тотъ идеалъ, который мы привыкли пріурочивать къ деревнѣ, обладаетъ свойствомъ внушать «нервную» дрожь всякому, кто никогда не видалъ ея. Законъ, право, справедливость принимаютъ здѣсь до того поразительную форму, что съ перваго раза ничего не понимаешь. Законъ представляется въ видѣ здоровеннаго Васьки; право переходитъ въ формулу: «долженъ честь знать»; справедливость вдругъ превращается въ похлебку, а орудіями осуществленія этихъ понятій являются: чугунъ, кулакъ, зубы и ногти.
Собравшіеся мало-по-малу стали расходиться. Наконецъ, остались только отецъ и сынъ Чилигины. Послѣднему надоѣло лежать на солнцѣ, онъ поднялся, и въ эту минуту ему пришла заманчивая мысль.
— Такъ и быть — сказалъ онъ, — дамъ тебѣ выпить, пойдемъ. Только смотри, больше какъ на пятакъ и думать оставь, и то ей-ей прибью.
И они пошли рядомъ. Василій остановился не надолго у воротъ своего дома, чтобы выгнать двухъ чужихъ поросятъ. Нѣкоторое время на дворѣ царилъ содомъ, въ которомъ принимали участіе куры, два поросенка, песъ и Василій, дававшіе знать о себѣ свойственными каждому изъ нихъ голосами. Одинъ поросенокъ успѣлъ спастись, пробивъ головой скважину въ плетнѣ, другой попался. Василій взялъ его за заднія ноги и постучалъ объ заборъ, послѣ чего поросенокъ одурѣлъ и нѣкоторое время кружился по улицѣ, потерявъ сознаніе.
Дорогой отецъ боялся, что Васька его надуетъ. Это случалось: совсѣмъ позоветъ пить, а потомъ прогонитъ.
— Ты, братъ, Васька, смотри… по справедливости, не обижай! — замѣтилъ заранѣе старикъ.
— Небось, — возразилъ Василій, проникнутый честнымъ намѣреніемъ напоить отца. И онъ выполнилъ свое намѣреніе, такъ что черезъ непродолжительное время оба они вышли навеселѣ изъ питейнаго заведенія и сѣли подъ окнами его, рядомъ съ другимъ посѣтителемъ, Прохоровымъ. Отецъ ослабъ отъ водки, и изъ глазъ его безъ всякой причины струились слезы. На сына водка производила обратное дѣйствіе. Глаза его мутились, но мускулы пріобрѣтали непомѣрную упругость. Онъ становился хвастливымъ, а руки его, какъ говорится, чесадись. Поэтому, не проходило выпивки, чтобы онъ не поссорился съ кѣмъ-нибудь.
На этотъ разъ на бѣду попался Прохоровъ. Это была прямая противоположность Чилигину. Лицо его было изможденное и блѣдное, какъ у всѣхъ портныхъ, къ числу которыхъ онъ принадлежалъ, занимаясь по зимамъ шитьемъ тулуповъ и зипуновъ. Видъ его былъ отрепанный, вплоть до штановъ, сшитыхъ изъ разноцвѣтныхъ заплатъ. Трезвый, это былъ кроткій и крайне пугливый человѣкъ; у него всегда краснѣлъ носъ, когда съ нимъ разговаривалъ человѣкъ посторонній, глаза пугливо бѣгали по сторонамъ и слова застывали на губахъ. Ничего не стоило обмануть и обидѣть его въ это время. Но стоило ему только напиться, какъ онъ дѣлался совсѣмъ другимъ человѣкомъ. Пьяный, онъ ходилъ по улицѣ и бормоталъ безсвязно, но громко: «Сволочь!… дуракъ!… Умнѣйшаго человѣка въ деревнѣ!…» Если ему не встрѣчался ни одинъ человѣкъ, которому бы онъ могъ выразить глубочайшее презрѣніе, онъ останавливался передъ какимъ-нибудь неодушевленнымъ предметомъ — плетнемъ, заборомъ, стѣной — и откровенно высказывался. Этимъ страннымъ способомъ обездоленный человѣкъ открывалъ въ себѣ присутствіе человѣка и мстилъ за поруганіе въ себѣ человѣческаго достоинства.
Всѣ трое знали другъ друга съ малыхъ лѣтъ, но теперь сидѣли молча, словно незнакомые. Впрочемъ, Прохоровъ намѣренно не замѣчалъ сидѣвшаго рядомъ Чилигина, съ презрѣніемъ оглядывая его изрѣдка, между тѣмъ какъ послѣдній сидѣлъ надутый, говоря всѣмъ своимъ видомъ, что никто теперь ему не перечь… Ссора неизбѣжно должна была произойти.
— А скажите, милостивый государь, какъ ваше имя, фамилія? — спросилъ, наконецъ, Прохоровъ, вперяя злобный взглядъ на Василія.
— Меня всякъ долженъ знать. Вотъ это видишь? — Чилигинъ показалъ кулакъ. — Сила! — добавилъ онъ.
— Это точно, что превосходный кулакъ, — согласился Прохоровъ.
— За голову возьмусь — голову оторву, за руку — руку… больше ничего.
— А прочихъ превосходныхъ частей въ туловищѣ нѣту?
— Найдется. Я, братъ, и не такихъ сопляковъ убиралъ, — возразилъ Чилигинъ, мрачно надуваясь.
— Вполнѣ понимаемъ. Описывайте дальше!
— И ежели, напримѣръ, я двину плечомъ, такъ ты отскочишь на версту…
— И больше ничего-съ?
Прохоровъ былъ злобно спокоенъ, но дѣлался блѣднѣе. Василій Чилигинъ вышелъ изъ себя. Лицо его окончательно надулось. Онъ походилъ на быка, котораго раздразнили красною тряпкой.
— Дамъ вотъ тебѣ по шеѣ, ты и узнаешь, что больше! — сказалъ онъ.
— Ваша угроза для меня — все одно, какъ тьфу: только и есть. А насчетъ головы что скажете? Потому, по мнѣнію моему, на мѣсто этой статьи у васъ, напримѣръ, арбузъ пустой.
— Что? — мрачно сказалъ Василій, пододвигаясь къ Прохорову:- Васька! молчи лучше. Ей-ей, по мордѣ!
— А такъ какъ, — продолжалъ дразниться Прохоровъ, — голова у васъ — арбузъ пустой…
Раздался лязгъ со свистомъ, и Прохоровъ моментально очутился подъ рыдваномъ, но сейчасъ же выкарабкался оттуда и пустилъ въ голову Чилигина полѣно. Произошла ожесточенная драка, въ продолженіе которой Прохоровъ то катался по землѣ, то ложился на землю плашмя. Но, въ концѣ-концовъ, побѣда случайно досталась ему при помощи бороны съ желѣзными зубьями…
— Ой-ой-ой! — вскричалъ вдругъ Василій, наткнувшись босою ногой на зубья.
Этимъ драка кончилась. Василій сидѣлъ на землѣ и посыпалъ пескомъ ногу, изъ которой струилась кровь. Рана была глубока, зубъ почти насквозь пропоролъ ногу, такъ что песку потребовалось очень много. Прохоровъ оказался джентльменомъ: онъ отдалъ противнику свой платокъ, пропитанный запахомъ овчины, табаку и водки.
Чилигину было больно. Плетясь по улицѣ, онъ смотрѣлъ во всѣ стороны и искалъ человѣка, которому можно бы было своротить физіономію. Но улица была пуста, а отца онъ раньше прогналъ. Замѣчательное явленіе совершилось въ немъ въ эту минуту. Онъ вообразилъ, что его никто не уважаетъ, и чувствовалъ, что это страшно обидно. Онъ шелъ по улицѣ и искалъ человѣка, чтобы заставить его уважать себя, и въ этихъ видахъ во все горло кричалъ: «Въ морду дамъ!» Когда эта угроза потерялась въ хаосѣ, онъ нашелъ другую. «Кто супротивъ?» — кричалъ онъ. Единственное существо, попавшееся ему на глаза, была тощая лошадь, лѣниво шагавшая къ водопою. Василій далъ ей ударъ по крупу. Она повела ушами, но продолжала лѣниво идти, не обративъ ни малѣйшаго вниманія на человѣка. Василій съ удивленіемъ посмотрѣлъ ей вслѣдъ, чувствуя себя еще глубже оскорбленнымъ.
Дома онъ засталъ только одну хозяйку свою, Дормидоновну; дѣти играли на другомъ концѣ улицы. Но и безъ нихъ онъ произвелъ однимъ своимъ появленіемъ переполохъ. Каждый большой праздникъ Дормидоновна обыкновенно ждала его домой съ сердечнымъ замираніемъ, за цѣлую недѣлю передъ тѣмъ думая, какъ онъ пройдетъ для ней. Въ этотъ день она всегда пряталась у сосѣдей, по огородамъ, въ закоулкахъ своего двора, выжидая того времени, когда онъ придетъ. Регулярные побои такъ изнурили ее, что она согнулась въ дугу, сморщилась и одряхлѣла въ тридцать лѣтъ. Ее въ деревнѣ называли безживотной. Дѣйствительно, живота у нея буквально не было, пропалъ куда-то. Сегодня она также сообразила, что ей надо куда-нибудь уйти, но ошиблась въ разсчетѣ времени и лицомъ къ лицу столкнулась съ мужемъ. Въ ней вдругъ все замерло.
