3. ДОПРОС С ПРИСТРАСТИЕМ
АКТ. Вопрос первый. Кто первым захочет, тот и будет отвечать. Итак, самое главное: не жалеете ли вы о том, что занимаетесь музыкальной журналистикой? Дольше этим занимается Гурьев, так что давай, Гурьев, отвечай!
СГ. Я вообще мало о чем жалею.
АКТ. Ответ экзистенциальный, но не профессиональный, Гурьев!
СГ. Я искренен!
МС. Нет, не жалею.
АКТ. Я могу сказать, что тоже не в состоянии об этом жалеть, поскольку все мои попытки из музыкальной журналистики уйти в общем-то успехом не увенчались. Хотя я искренне хотел это сделать.
Второй вопрос: при всей профанности и никчемности в других сферах, как долго вы еще собираетесь заниматься музыкальной журналистикой? Поясню вопрос.
Дело в том, что все-таки поп-музыка в силу ряда причин (когда мыс вами будем изучать историю поп-музыки, что скоро произойдет, я объясню почему), в огромной степени сфокусирована на молодежи. И я лично (мне сейчас 48 лет) лет 10 – 15 тому назад начал ощущать легкое неудобство от того, что прихожу на концерты и оказываюсь там самым старшим – от того, что пишу об артистах, которых явно не слушает никто старше 25 лет. А если из 26-летних кто и слушает – значит это дебил, переросток или журналист, как я. Не смущает ли вас эта история, и каким вы видите свое профессиональное будущее? СГ. Ну, как уже говорил Артем, я в последнее время деньги зарабатываю в музыкальном пиар-агентстве. Собственно, я давно убежден, что музыкальный пиар – это прямое продолжение рок-самиздата, формообразующие приемы там примерно одни и те же, мировоззрение тоже очень похожее: и рок-самиздат, и музыкальный пиар это так или иначе борьба с объективной реальностью, которую я люто ненавидел. А на этом пути можно работать на любую аудиторию. Востребованная группа приходит в PR-агентство, платит деньги за обслуживание. И я работаю над мифологией таких проектов, соответственно и обращаюсь опосредованно к некой аудитории. Можно на концерты не ходить, можно никого не видеть. Желательно даже не видеть тех артистов, про которых пишешь, чтобы легче было преподносить их общественности как что-то яркое, выдающееся.
АКТ. Я поясню яркую и выдающуюся мысль Гурьева. Дело в том, что в русских самиздатовских рок-журналах, где Гурьев был большим воротилой, как правило, сочинялись статьи об артистах, которых или не было вообще, или кроме автора их практически никто не знал. Поэтому заниматься мифотворчеством было очень легко, удобно и это составляло основной вдохновляющий аспект самиздатовской журналистики. Фактически получается, что приносят в пиар-агентства статьи на, скажем, такую артистку, как Анастасия Стоцкая. Ты о ней ничего не знаешь и знать не хочешь. Перед тобой чистый лист бумаги, и ты сочиняешь историю о том, кто она такая: нет принципиальной разницы, пишешь ли ты о попсовой артистке или о подпольной панк-группе из города Чимкента.
СГ. И продолжаешь раскрашивать музыкальную реальность. Там ты раскрашивал, давая всем понять, что мир, альтернативный Советскому Союзу, альтернативный советской эстраде, музыке, много ярче и разнообразнее, чем на самом деле был. Мы создавали в журнале «Урлайт» миф о такой группе – «Розовые двустволки». Может быть кто-то слышал. Писали, что это лесбийское трио.
АКТ. Да я даже этих девушек знал!
СГ. Такой группы не было до того, как она была придумана, а потом уже под этим именем разным девушкам легко было приходить к нам на концерты. Название вообще придумал я, а потом разные девушки стали подкладываться под этот миф. А мы писали, что «Розовые двустволки» давали, дескать, исключительно квартирные концерты, пели якобы голые по пояс, втроем…
АКТ. Ну, в общем, как нетрудно догадаться, ансамбль «Ночные снайперы» вот этим самым мифом в значительной мере был предвосхищен. Вопрос к Максу: как долго этим (музыкальной журналистикой. – И.С.) можно заниматься?
МС. Ну вообще, чем короче, тем лучше. Я все это вижу в довольно мрачном свете. Из этой профессии мой скромный ум, по крайней мере, видит три выхода: можно стать продюсером, можно стать музыкантом, можно стать писателем. Продюсером я стать не могу, поскольку еще мал. Я продюсировал какие-то группы, но все это забава за собственные деньги. Музыкантом тоже не могу, поскольку не умею играть ни на одном музыкальном инструменте.
СГ. Единственный музыкальный инструмент, на котором я умею играть, – это казу…
АКТ. На инструменте казу, кстати, вы тоже можете сейчас легко научиться играть. Это инструмент, который в течение двух минут можно сделать в домашних условиях – берутся расческа и фольга, при этом в них нужно дуть, издавая звук, и получаются такие околосаксофонные звуки. Я тоже умею играть на казу. Перейдем к более приятным вопросам. Гурьев на самом деле уже начал отвечать на этот приятный вопрос, но, может быть, ты как-то разовьешь тему. Что стимулирует нормального человека в занятии музыкальной журналистикой? От чего «втыкает»?
СГ. Ну конечно, меня лично «втыкает» от работы со словом… Меня всегда интересует жизнь русского языка во мне. Я чувствую какие-то перемены, которые в нем происходят, некоторые мне даже хочется катализировать… В основном я думаю об этом. Кроме трансформации реальности, о которой уже говорилось. А именно в музыку я попал достаточно странно, потому что рок-музыка, когда она только появилась, я ее не понимал, она мне не нравилась первые годы… Но вместе с тем я чувствовал, что не понимая, не любя рок-музыку, я оказываюсь вдали от важного энергетического ядра. Например, лучшие девушки в классе слушают «Pink Floyd». Я думал: «Господи, что-то они понимают, чего я не понимаю». И для того, чтобы преодолеть пропасть между собой и какой-то актуальной жизнью, я стал активно заниматься изучением рок-музыки и рок-журналистикой, насколько возможно… В результате моя работа со слогом стала воплощаться именно в этой области.
МС. У меня все значительно проще. Я просто как ненормальный в молодости собирал пластинки и разные записи. И я знал, что больше всего обладает такого рода продукцией не кто иной как Артемий Троицкий. Музыкальный критик. Вот я и сделал выводы…
АКТ. Что ж ты, голубчик, ко мне так редко обращаешься?! Приходи домой – все в твоем распоряжении!
Да, довольно странные ответы конечно, особенно у Гурьева по поводу жизни русского языка… Родного. Я помню, мы как-то общались с писателем Пелевиным, он тоже говорил что-то очень похожее, что больше всего его интересует трансформация языка: как появляются всякие бандитизмы, англицизмы… У него были очень интересные теории на эту тему. Ну хорошо. Является ли стимулом для вас интерес к музыке или нет? Или интереса к музыке у состоявшегося профессионала уже практически быть не может?
МС. Безусловно есть…
СГ. У меня скорее нет, потому что есть огромное количество альбомов, которые мне очень нравится слушать, но про которые никакого желания писать нет. А есть наоборот: альбомы, которые слушаешь противоречиво, что-то нравится, что-то раздражает, но в силу того, что есть какие-то сопутствующие факты, за которые можно зацепиться, начинаешь писать именно об этом. Вот, например, если брать какую-нибудь цыганскую музыку, гораздо больше нравится Володя Поляков, чем Дина Верни. Но про Дину Верни писать статью было гораздо интереснее, чем про Володю Полякова, потому, что она спала с Матиссом и вообще у нее была интереснее судьба. Вот такие моменты играют большую роль при выборе объекта для статьи.
АКТ. Следующий вопрос противоположенного характера. Что вас больше всего ломает в музыкальной журналистике? Что вас раздражает в том, что вы делаете, и, может быть, настраивает на тот лад, что вообще на фиг я этим стал заниматься?
СГ. Меня ничего не ломает.
МС. То, что 90% современной музыки не вызывает сильных эмоций. Все такая ровная «тройка».
АКТ. Это касается музыки, это внешний фактор. Давайте все-таки поговорим немножечко о «кухне», то есть не о художественных проблемах, а о профессиональных. Например, о жизни человека, который 350 дней в году работает в пиар-агентстве, а 15 дней в году пишет свободные, отвязные, живые статьи, например, для журнала «Контркультура». Вот в этой практике все ли тебя устраивает?
СГ. В том, что касается пиара, что может не устраивать? Если заказчик слишком глуп, или у него слишком плохой вкус… И когда вещь на заказ сделана слишком совершенно, он заставит тебя переделать ее так, чтобы она соответствовала его вкусу, и лишь потом оплатит проделанную работу. Вот такие моменты, связанные с пиаром, конечно, огорчают. А в «Контркультуре» огорчает скорее то, что современная музыкальная реальность, как Макс уже говорил, несколько противится попыткам проникнуть в нее честно и глубоко. И поэтому, чтобы издавать такие журналы, как «Контркультура», приходится прикладывать феерические усилия. Когда мы закончили последний номер, я чувствовал себя так, как будто перед этим вагоны разгружал. Когда-то приходилось мороженное мясо разгружать… Только это и не устраивает – что противиться реальности очень тяжело.
