три года минет, – смогла найти в себе силы мать.
А вот Алексея как под дых ударили. Столько ужасов на войне он видел, столько лишений испытал. Сколько раз ему приходилось вытаскивать на себе раненых, сколько раз лишь случайность, тонкая грань отделяла его от вечного небытия! Да только ни разу у рядового Куликова не темнело так в глазах, ни разу не оседал он как мешок с картошкой на пол. И никогда не было ему так плохо, как сейчас. В один момент ничего не осталось от радости победы. Он ослеп и оглох, а затем черная волна боли накрыла мужчину с головой.
Первые месяцы он просто не знал, что делать. Сидел, тупо уставившись в стену, как ненормальный. Ел, спал и снова принимался сверлить пустым взглядом обои в цветочек.
– Сынок, а это что? – однажды в комнату Алеши зашла мать. – Я пролистала – ничего не поняла. Трофейная?
– А? – Куликов перевел на нее глаза.
В руках у матери была тонкая записная книжка. Он и не помнил, зачем подобрал ее на улице одного из Польских городов. Та просто валялась в пыли на обочине. Рядом топорщил две оставшиеся ноги полуразломанный стул. То ли ярко-красный цвет матерчатой обложки привлек внимание солдата, то ли торчащий из-под нее уголок фотографии. Однако Куликов наклонился, поднял книжку с земли, отряхнул и сунул за пазуху.
Тем же вечером, пока другие красноармейцы перечитывали письма из дома или ужинали, он принялся за изучение своей находки. Сначала долго разглядывал фотографию. На ней была запечатлена какая-то девушка – темноволосая и черноглазая, с крупными, но приятными чертами лица. Незнакомка совсем не походила на его Любашу, но Куликов почему-то невольно почувствовал к ней симпатию. Первая страница книги была девственно чиста, а дальше шли записи на немецком. В языках Алексей был не силен, понял отдельные слова, которые никак не раскрывали смысла написанного. К счастью, среди его однополчан был один толмач, к нему-то Куликов и решил обратиться.
– Чушь какая-то, – пробежав глазами по убористым аккуратным строчкам, изрек тот. – Похоже на медицинские наблюдения. Что-то о восприятии, настройке мозга на определенные предметы. Какие-то «якоря подсознания», «цветовая кодировка»… Не, Леш, даже если я тебе дословно все расшифрую, из этой писанины мало что будет понятно.
– А я-то надеялся… – принимая книгу обратно, вздохнул Куликов.
– На что? Думал, это дневник какого-нибудь полицая, приближенного к самому Адольфу? – ухмыльнулся солдат. – Да ладно, не обижайся. Может, и в этой книжонке есть польза. Вот выиграем мы войну, вернемся, тогда покажешь ее настоящим ученым.
Это было их вечное – «когда выиграем войну». Выиграли. Вернулся. А толку от найденных записей по-прежнему было ноль без палочки, если только с их помощью нельзя было возвращать к жизни мертвых. Единственной причиной, почему Куликов тогда не выбросил книжку, стали рисунки, перемежавшие текст. Невероятно красочные пейзажи и натюрморты, словно окошки в ту прежнюю жизнь, которая закончилась вместе с вторжением немцев.
Да еще странные знаки, не похожие ни на греческие, ни на арабские письмена. Более всего эти крючки и завитушки напоминали иероглифы. Всего Алексей насчитал их чуть больше полусотни штук. Сначала символы располагались по одному. К каждому шло длинное пояснение на все том же треклятом немецком. Потом автор стал записывать отдельные знаки группами, а в конце нашлось несколько листочков, заполненных исключительно неизвестной письменностью. Знаки ложились не ровными строчками, а строгим симметричным узором. Если это все и относилось к медицине, то скорее – к Средневековой.
Так книга и осталась у Куликова. Он еще несколько раз открывал ее в короткие часы отдыха, любовался рисунками, пытался перевести отдельные предложения, но его знаний не хватало на то, чтобы понять, есть ли между ними связь. Теперь мужчина смотрел на книжку, словно впервые видел.
Всего несколько недель назад он думал о том, как покажет записи Любаше. Она очень любила подобные занятные вещицы. Любая тайна завораживала ее, заставляя строить тысячи различных теорий.
«Ее писал настоящий фашист?! Но разве они могут так красиво рисовать? – вскричала бы Любаша. – Нет. Быть такого не может! Ты говорил, тут врачебные записи? Точно… это книга принадлежала хорошему человеку, доброму, который ненавидел Гитлера. Наверно, его за это и убили. Именно так, непременно убили, но он успел избавиться от книги, прежде чем враги до нее добрались».
– Мы должны их расшифровать… – словно наяву услышал Куликов голос своей любимой. – Мы должны узнать, что это все значит…
Теперь ему не нужно было даже заглядывать в потрепанную книгу с истертой обложкой. Он наизусть знал все, что в ней когда-то записал неизвестный «добрый доктор». Осталось совсем немного. Скоро его работа будет окончена, и тогда Алексей навсегда воссоединиться со своей Любашей.
1/1
– …и молока прихвати! – крикнула я в сторону прихожей.
Предпоследняя бутылка была спроважена в мусорное ведро еще в обед, и хотя в холодильнике оставалась ее сестра-близняшка, запас, как говорится, карман не тянет. Впрочем, можно было не предупреждать мужа. Он и так отлично знал, что в доме есть, и в каком количестве.
– Давай вечером в кино сходим, – предложил Слава.
Судя по звукам, он как раз застегивая свою любимую черную ветровку. Вслед за этим раздались легкий скрип открываемой двери и звон ключей. Немедленного ответа от меня никто не ожидал.
Глаза заскользили по линиям ученической тетради, выискивая ошибки в очередном сочинении. Я ненавидела проверять так называемые «творческие работы». Большей частью те были скомпилированы из различных интернет-статей и сдобрены парой-тройкой предложений «от себя», то бишь от родителей старательного ученика. Одни и те же обороты, одни и те же заезженные фразы. Только их последовательность да количество ошибок разное. Умные детишки обычно проверяли свое правописание, старались хоть местами слова поменять, детишки поленивее – просто сдирали материал из «Википедии» или сайта с кратким пересказом заданного произведения.
Вскользь брошенное предложение попало на благодатную почву. Сосредоточиться на работе больше не получалось. Буквы, выписанные темно-синей ручкой, прыгали перед глазами. Я в пятый, наверное, раз, перечитала: «Я считаю, что Владимир Дубровский настоящий мужчина, обладающий множеством положительных качеств…» Перевернула тетрадь, посмотрела на обложку. Двое милых котят на фоне сердечек, посередине белый прямоугольник для подписи. «Изопова Елизавета, 6 «А» класс».
– Лиза, Лиза, не рановато ли тебе судить о настоящих и ненастоящих мужчинах? – улыбнулась я, вспомнив девочку, сидящую на второй парте у окна.
Волосы заплетены в косички, на зубах сверкают брекеты, а на носу – очки в светло-сиреневой оправе. Она казалась довольно способной, слушала меня всегда внимательно, но только пунктуационные
