Десять лет спустя после победы над Турцией генерал Раевский, который командовал черноморской береговой линией сказал шапсугским старшинам, приехавшим спросить его, почему идет он на них войной: «Султан отдал вас в пеш-кеш, — подарил вас русскому царю». «А! Теперь понимаю, — отвечал шапсуг и показал ему птичку, сидевшую на ближнем дереве. — Генерал, дарю тебе эту птичку, возьми ее!»
— Да, жаль конечно от подарка отказываться, — хмыкнул Саша. — Нашим же записан.
— И оплачен русской кровью, — буркнул Рихтер.
— Это очень известное заблуждение, Оттон Борисович: не бросать то, за что дорого заплачено. Кажется, еще чуть-чуть — и все будет наше. Это как игрок, который проигрался в рулетку, ставит еще и ещё в надежде выиграть, и отдает последние штаны.
— Кавказская война уже почти выиграна, — возразил Рихтер. — Пять лет назад по военно-грузинской дороге было невозможно проехать из-за нападений горцев. Тогда Шамиль смог захватить в плен внучек грузинского царя, фрейлин императрицы, жену князя Чавчавадзе с детьми и вдову князя Орбильяни с годовалым ребенком, так что их пришлось обменять на его сына Джамалуддина.
— Сына Шамиля? — спросил Саша.
— Да, — кивнул Рихтер.
— А как его сын оказался у нас? Тоже был взят в плен?
— Не совсем, — заметил Никса. — Он был выдан дедушке в качестве аманата, заложника, в знак верности императору.
— Мда… — сказал Саша. — Россия — всё-таки не совсем Европа.
— Мы имеем дело с совсем не Европой, — возразил Никса. — Дедушка стал опекуном Джамалуддина, тот окончил кадетский корпус, выучил русский, немецкий и французский языки и увлекся науками, особенно математикой. И хотя Шамиль нарушил слово, Джамалуддина никто не тронул. Его даже не заставили креститься, дедушка решил, что, став совершеннолетним, Джамалуддин сам решит вопрос веры. Когда его согласились вернуть отцу, он уже был поручиком русской армии.
— Он долго думал, — продолжил Рихтер. — Поскольку не очень хотел возвращаться. Покойный государь не стал его ни к чему принуждать и предоставил выбор.
— Вернулся? — спросил Саша.
— Да, — ответил Никса.
— Значит теперь у Шамиля есть европейски образованный и умный военачальник, — предположил Саша.
— Нет, — сказал Рихтер. — Джамалуддин умер летом прошлого года.
— По-моему, он должен был быть еще молод, — заметил Саша.
— От чахотки, — уточнил Оттон Борисович. — Не дожив до тридцати.
— Как-то это смотрится… — проговорил Саша.
— Чеченцы конечно говорили, что его отравили русские, — усмехнулся Рихтер. — Но нам это было совсем не выгодно. Джамалуддин изучал, как живет его народ, осматривал аулы, оружие и укрепления. И все ему не нравилось, он хвалил русскую армию и убеждал отца примириться с Россией, потому что силы не равны. Боевые действия почти прекратились. Но в 1857-м наместником на Кавказе стал князь Барятинский — сторонник решительных мер против Шамиля, и туда были переброшены дополнительные войска. Тогда от Джамалуддина отвернулись и братья, и отец, и наибы Шамиля, и соплеменники. Среди русских офицеров ходил слух, что Шамиль сажал сына в яму, чтобы очистить его от русского духа. И что Джамалуддин постарел, похудел и раскаивается в своем решении вернуться к отцу.
— Отчаявшись вылечить сына, — продолжил Рихтер, — Шамиль послал за русским врачом, отдав за него в заложники пятерых мюридов. Но русский полковой врач смог только диагностировать чахотку и убедиться, что болезнь неизлечима.
— Жаль, — заметил Саша. — Может быть, стал бы хорошим математиком или инженером.
— О грабежах, заложниках и прочих бесчинствах чеченцев сейчас даже подумать смешно, — сказал Рихтер. — Аргунское ущелье взято, местные племена вытеснены далеко в горы и вот теперь завоевана Ведень.
— Вы ведь участвовали там в боях, Оттон Борисович? — спросил Саша.
— Не в Дарго. В Аргунском ущелье, в Шали, в Герменчуге. Последний аул, кстати, действительно уже брали, за четверть века до этого. Это было в августе 1832 года. Герменчуг — самый большой чеченский аул с тремя мечетями, лучшая из которых была построена на деньги, пожалованные генералом Ермоловым.
— Это мало соответствует тому, что я слышал о Ермолове, — заметил Саша. — Говорят, чеченские женщины его именем пугали детей.
— Это правда, — согласился Рихтер. — Непокорные аулы стирали с лица земли, и чеченцев все дальше оттесняли в горы. Но Герменчуг не был непокорным аулом. Алексей Петрович Ермолов рассчитывал, что вокруг красивой мечети соберется много жителей, и не ошибся. Население аула увеличивалось с каждым годом и не принимало участия в грабежах и разбоях. Но в 1831-м и они были вовлечены в общее восстание. Укрепили селение и ждали прихода русских. Имамом тогда был еще не Шамиль, а Кази-Мегмет, именно он убедил чеченцев испытать силу оружия и лично привел им на помощь восемьсот конных лезгин. Самих чеченцев было около трех тысяч.
В августе следующего года русский отряд переправился через Аргун, провел ночь в Шали и к полудню занял позиции в виду горцев. На левом фланге речка, на правом — густой лес. Там — конница лезгин и чеченская пехота. Село с трех сторон окружали окопы, а позади — тоже лес.
Командовал штурмом генерал Вельяминов, и он медлил, не начиная атаку. Войска наши, сварив похлебку с удвоенной мясной порцией, спокойно наполняли себе желудок. На правом фланге батареи в двадцать два орудия, на расстоянии пушечного выстрела от неприятельских окопов, для Вельяминова накрыли стол и расставили вокруг барабаны. А позади него, расположившись на коврах, закусывал корпусный командир со своими офицерами.
Между тем, неприятельский бруствер и плоские крыши домов были буквально унизаны чеченцами, ожидавшими атаки. Несколько зрительных труб были направлены прямо на генеральский обеденный стол. В час пополудни корпусный командир прислал Вельяминову своего адъютанта спросить, не пора ли начинать. «Нельзя, — ответил генерал, — солнце слишком жарко печёт, к тому же люди не кончили еды».
Через полчаса прибыл новый посланец к Вельяминову: «Не пора ли начинать штурм?». «Нет, не выпили ещё порцию, которую приказано раздать», — отвечал генерал.
Корпусный командир Владимир Дмитриевич Вольховский не обладал столь железными нервами и послал к Вельяминову подпоручика Федора Торнау. «Ступай, дражайший, назад, — приказал Вельяминов Торнау, — и скажи пославшему тебя, что, по моему мнению, надо еще подождать; впрочем, как угодно, только в таком случае не беру на себя ответа. Надо же время докончить обед и убрать стол».
Наконец, Вельяминов
