Читаем без скачивания Человечье мясо - Аркадий Белинков

Не придавая ни малейшего значения нашему появлению, вор с откушенным ухом невозмутимо продолжал роман.

- Он все ходил к ней, а она ему не давала, - рассказывал вор с откушенным ухом. - А мужик ее был царь.

Не обнаружив ничего замечательного в наших карманах, представители фиска поинтересовались нами самими. Узнав, что мы как раз по части романов, нас протискали к огню.

- Ты, батя, не робей, - ободрила меня проститутка с выклеванным глазом, - мы не обижаемся на своих писателев. Давай, начинай.

- Хорошо, - сказал я, - спасибо. Сейчас я расскажу вам небольшую историю из жизни одного русского писателя, вступившего в конфликт с обществом. А вы сами решите, прав он или не прав.

- Ты лучше давай про урку, - пожелала компания.

- Про урку? Я не знаю про урку... - смутившись, признался я. И собранию ничего не оставалось, как слушать про писателя: хотя любому начитанному человеку ясно, что это значительно менее интересно и поучительно.

- Эта история началась давно, - сказал я. - Еще во времена Стеньки Разина. Ее с полным правом можно назвать именно "Русской историей", потому что вы и без моего рассказа хорошо знаете, а из моего рассказа вам станет совершенно ясным, насколько плохие были всегда в России взаимоотношения между властью и народом. Особенно между властью и интеллигенцией. Что касается единственного периода за всю историю России, периода в восемь месяцев между февралем и октябрем 1917 года, когда эти взаимоотношения в первый и последний раз были нормальными, то его я не касаюсь, именно потому, что они продолжались всего восемь месяцев. Но я собираюсь рассказать вам не начало этой истории, уходящей, как я сказал в мрачные времена Стеньки Разина, Пугачева, восстания декабристов и другие черные дни, пережитые нашей родиной, а только один из се финальных, так сказать, эпизодов.

- Давай, давай! - ободряли меня проститутки, воры и подмосковные молочницы.

- Вы реакционер, - сказал фраер без кешара, но его [ляпнули прохарем] по харе и он не настаивал.

- Хорошо, - сказал я. - Человек, историю которого вы сейчас услышите, жил в Москве и писал романы, рассказы, сценарии и драмы. Никто из вас никогда его не читал, потому что отношения с властью у него были очень плохими и власть не считала нужным ставить в известность широкие слои населения о том, что она еще не задушила нескольких человек, не слушающихся ее. Он был еще очень молод, но несмотря на это, на многих примерах смог убедиться в том, что люди, которых он встречал, были несчастливы. Это его поразило, и он стал спрашивать людей, почему они несчастливы. Люди, которых он спрашивал, не признавались. Они говорили: "Что вы, мы абсолютно счастливы, потому что иначе и быть не может в эпоху построения коммунизма". Он знал, что это было неправдой. Убедившись, что у писателей, дипломатов, секретарей, председателей, профессоров и прочих, кто ходил в дом, где он жил, правды не добиться, он стал спрашивать у дворников, слесарей, инженеров, трактористов и прочих, кто не ходил в дом, где он жил. Дворники, слесари, инженеры и трактористы сказали, что они абсолютно счастливы, потому что иначе и быть не может в эпоху построения коммунизма, и каждый из них, подозрительно оглядев его с ног до головы, говорил: "Проваливай, отсюда, батя", или: "Пошел, пошел своей дорогой!", или: "Вон дверь, видишь, а то попадешь на улицу прямо через это самое окно", или: "Ах ты, сволочь, шпион, выспрашиваешь, а потом донесешь, куда следует".

- А нас он не ходил спрашивать? - осведомился вор с выдранной челюстью.

- Вероятно, нет, - подумав, ответил я. - А что бы вые ответили?

- Мы бы ему ответили... - угрожающе промолвил вор с выдранной челюстью, - мы бы уж ему ответили...

- Ладно, кончай! Двинь ему, Петруха, каблуком промеж глаз, - заорали слушатели на моего оппонента, - давай, батя, дальше роман тискай!

- Хорошо, - сказал я. - О том, что люди несчастливы, этот человек писал свои романы, рассказы, драмы и сценарии. В его творчестве наступил перелом, когда он понял, почему люди несчастливы. Они были несчастливы, потому что не были свободны. Они не были свободны, не только потому, что каждому из них угрожала гибель за признание, но, главным образом, потому, что счастливыми они стали не сами, по собственному выбору, так сказать, а им приказали: будьте счастливыми, а то мы вас! Когда появились первые романы, рассказы, драмы и сценарии этого человека, в которых так и было сказано: люди, живущие в эпоху построения коммунизма, несчастливы, а несчастливы они потому, что несвободны, его стали толкать, ругать, пинать и выгонять отовсюду, и те, которых он обвинил в несчастии людей, и те, которых он любил и защищал. Это произошло потому, что первые не могли допустить и мысли, чтобы в их владениях жил такой человек, который мешал бы им обманывать людей, а вторые - потому, что им не хотелось, чтобы всем стало ясно, что они обмануты, что сами знают об этом и делают вид, что ничего постыдного не происходит. После того, как он написал обо всем этом, его даже не очень ругали, так только, для порядка, так сказать, в качестве расписки в получении. Просто все обомлели, глядя на него. И действительно это было удивительное зрелище: покойник ходит, говорит, пьет чай! Один или два человека, с которыми у него были хорошие отношения, несмотря на то, что они были его врагами, не сомневаясь в том, что он уже покойник, говорили ему: "Вы не правы, потому что не понимаете, что все это, даже обман, нужно для создания такого общества, при котором уже никому никого не надо будет обманывать". "Вы не создадите такого общества", - отвечал он, потому что из обмана ничего кроме обмана сделать нельзя. В книге, которую он написал, было рассказано о любви и живописи итальянского Возрождения и советской власти. О любви и живописи итальянского Возрождения было написано только хорошее.

- А про советскую власть? - строго спросила молочница с отгрызанным носом.

- Про советскую власть не было написано ничего хорошего, - решительно ответил я.

- Вот сука! - воскликнул вор с выдернутой челюстью, - сюда бы его, падлу, - и он рванул зубами себя за плечо. - У-у паскуда.

- Аркадий... - прошептала Марианна, сжав мою руку.

- Прошло немного времени. Покойник, не сдаваясь, ходил, говорил, читал газеты и пил чай. В своих выступлениях он горячо убеждал, что все хорошее, что было в России, пришло с Запада, что идеалы свободы, равенства и братства переведены на русский с европейского языка, что необходимо доказать, что мы звали к себе варягов. Тогда они решили убить его. Ранним утром они ворвались в дом, изорвали рукописи и книги, затоптали картины, а дом подожгли. Но писатель недаром прожил всю свою жизнь с ними, убийцами и поджигателями: он не стал дожидаться, что сделают с ним и его женой поджигатели и убийцы, а спрятался от них в яму, и они его не нашли.

- Найдут, - уверенно заявила проститутка с выклеванным глазом, - не будет долго гулять такая падаль по нашей свободной советской земле. (Эта проститутка была идеологом компании.)

- Вы думаете? - заинтересовался я.

- А как же, - убежденно сказал вор с выдранной челюстью, - а ты что думал, фраер?

- Что я думал? Я думал, что будет очень плохо, если его найдут... тихо сказал я.

- Не знаю, кто еще, кроме него, в последние годы решался так громко говорить правду, - сказала Марианна.

- Ишь ты, стерва, небось заодно с ним, - подозрительно глядя на меня, сказала проститутка с выклеванным глазом.

И сразу все стало ясным.

Вор с выдранной челюстью повернулся к нам и вытянул вперед шею.

- А ну, падла, выкладывай, кому советскую власть продаешь, а то сейчас схаваю.

Я вскочил на ноги и шагнул к Марианне.

- Стой, падлюка, - тонко взвизгнула молочница с отгрызенным носом и стукнула меня по голове поленом.

- Крути ихние руки, - прорычал вор с выдранной челюстью.

- Знаешь, кто они есть? - заорала проститутка-идеолог с выклеванным глазом, - космополиты безродные!

Нас загнали в угол и лупили досками от нар, мисками и сапогами. Я вскочил на бочку с водой и, оторвав цепь с кружкой, размахивал ею.

- Аркадий, - с ужасом шептала Марианна, - и они ненавидят нас.

Вдруг кто-то рванул бочку, крышка выскользнула у меня из-под ног и я бухнулся в воду. В то же мгновение мне на голову перевернули парашу и все скрылось во мраке.

Я не слышал, как отворилась дверь камеры. Выбравшись из-под параши, я удивился неожиданной тишине и увидел на пороге камеры надзирателя. Он постукивал по пряжке ремня здоровенным ключом.

- А ну, кто здесь гвалт поднимает? - рявкнул надзиратель, - Ну, кому я говорю!? Выходи.

Я выскочил из бочки и, схватив за руку задыхающуюся от рыданий Марианну, бросился из камеры. Кто-то схватил меня за воротник, но я ловко вывернулся и, оставив пижаму в камере, вместе с Марианной оказался за дверью. Надзиратель треснул по башке ключом не отстававшую от нас ту самую настырную проститутку-идеолога с выклеванным глазом, и дверь с грохотом захлопнулась.