Сегодня отдохнуть в обществе Пана ей нужно было больше, чем когда-либо. Императрица Аделаида решила, что царевна из Византии должна до тонкостей изучить германский и папский протоколы, и не было никакой возможности объяснить ей, что дочь самодержца не нуждается в тщательном натаскивании, что пристало бы девице более низкого происхождения. Понадобилось все терпение Феофано и Аспасии в придачу. Израсходовав свои запасы кротости, Аспасия бежала, прихватив книгу. Только на часок, сказала она себе. Ненадолго. Потом она вернется и будет терпелива как святая.
День выдался на редкость неудачный. Сначала толпа вооруженных варваров преградила дорогу во внешний город, шумно и бестолково оповещая всех встречных и поперечных, что маркграф с неудобопроизносимым именем прибыл из какой-то местности с не менее неудобопроизносимым названием, чтобы почтить свадьбу его королевского высочества своим высоким присутствием. Потом процессия поющих монахов двинулась к базилике по случаю дня какого-то латинского святого, запрудив всю дорогу. Они совсем не обрадовались, когда в их ряды затесалась женщина, к тому же выглядевшая как монашка. Аспасия решила сделать крюк, чтобы обойти их, и совсем потерялась в переплетении похожих один на другой переулков.
Час, который она отвела на прогулку, уже давно прошел, когда она отыскала нужный проулок и вышла к своему зеленому убежищу. Она остановилась перевести дыхание и откинула покрывало, потому что солнце уже припекало. Досада ее угасла. Она была готова смеяться над своим приключением. Пригнув голову, она через арку из виноградных лоз вошла в сад.
Рим отличала странная особенность: люди жили в страшной тесноте, будто не смея ступить на пустые пространства разрушенного города, словно не решаясь коснуться руин великого прошлого, и теснились на небольших обжитых клочках земли. То же было и в крошечном государстве Латеран: хотя в сад часто доносились шум и голоса, никто не посещал его. Но сегодня из сада тоже доносились голоса, и они становились громче и яснее по мере того, как она приближалась. Разговаривали двое мужчин, негромко, но оживленно, как принято на диспутах. Папа Иоанн и император Оттон любили диспуты и часто устраивали их при дворе. Незадолго до приезда Аспасии в Риме прошел диспут, о котором говорили до сих пор: некий юный монах из Галлии или Испании несколькими ловкими доказательствами посрамил лучших мастеров ученых дискуссий Германии.
Голоса звучали уже совсем ясно. День сегодня был такой безумный, что Аспасия не удивилась, обнаружив, что ее приют уже занят. Двое мужчин: один сидел на бортике фонтана, а другой ходил взад и вперед, что-то увлеченно объясняя. Сидевший у фонтана был монахом, и замечательна в нем была только чистота одежды. Он был молод, хотя уже и не мальчик, с обыкновенным, ничем не примечательным лицом; слушая, он иногда согласно кивал или отрицательно покачивал головой, изредка вставляя слово. При этом руки его ловко действовали резаком, обрабатывая какой-то маленький и сложный предмет, который он переворачивал разными сторонами. Аспасия не могла разобрать, что это такое.
Но о его собеседнике никто бы не сказал, что он ничем не примечателен. Напротив, он сразу привлекал внимание. Он был, видимо, старше монаха. Но на вид его возраст определить было трудно: он так легко и стремительно двигался, что казался почти юношей. Однако юноша не мог быть обладателем такой прекрасной черной бороды и такого звучного красивого голоса. Он не был монахом, это уж точно, ведь он даже не был христианином. От загнутых носов туфель до белоснежного тюрбана, украшавшего его голову, это был чистокровный сын Пророка. Его латынь явно взросла на аравийской почве. На лице его красовался самый благородный нос, который когда-либо явила миру Аравия. Его длинные восточные развевающиеся одежды свистели, когда он резко поворачивался к собеседнику, будто ставил окончательную точку.
Монах отложил свою работу и захлопал в ладоши:
— Молодец, Исмаил! Это верно!
— Значит, ты уступаешь в этом положении? — спросил неверный.
— Я восхищен твоими доказательствами, — отвечал монах. — Что же касается до положения, то оно абсолютно неоспоримо.
— Но я же только что его оспорил, — нахмурился неверный.
— Ну, конечно, — сказал монах со смехом. Он протянул ему свою поделку. — Погляди, что ты скажешь об этом. Думаю, если сделать его побольше, с его помощью можно обучать астрономии. Видишь, я отмечу планеты так, вот так и так, потом поверну эту часть вот сюда, а здесь передвину вот это, и тогда распоследний тупица, даже герцогский сын, поймет, как движутся планеты.
Неверный нахмурился еще сильнее, но внезапно его морщины разгладились, и он рассмеялся. Это было великолепно — неожиданно и ослепительно, как солнце в полночь.
— О Аллах! Что дало мне все величие моего разума? Только ухмылки одного неверного-собаки, вырезающего бесконечные игрушки!
Монах радостно улыбался.
— Но эта действует. Посмотри, Исмаил. Разве тебе не интересно узнать, где Венера, когда Марс в своем доме?
— Я могу узнать это, посмотрев ночью на небо.
Но мусульманин взял поделку в руки и сел на траву возле монаха — тюрбан рядом со свежевыбритой тонзурой, — и стал проверять, как действует то, в чем Аспасия узнала небесный глобус.
В этом-то она разбиралась. Не задумываясь, она вышла из укрытия и встала над ними.
— Можно и мне посмотреть? — сказала она.
Мусульманин вскочил бесшумно, как кот. Монах поднял ясные глаза неопределенного цвета и смотрел на нее с несокрушимым спокойствием. Казалось, он знает, кто она. Она его вовсе не знала, но в Риме было так много монахов, а этот был так же непримечателен с виду, как замечателен своим мастерством. Он вынул глобус из пальцев мусульманина и подал ей.
Это была отличная работа, чуть больше ее сложенных в горсть ладоней, все части ее были вырезаны с поразительной точностью. Она наклонила кольцо, предназначенное для Венеры, и закрутила его.
— Она должна возвращаться сюда, — сказала она, указывая пальцем место.
— Должна, — согласился монах. — Так и будет, когда я все сделаю.
По-видимому, он был рад поговорить с понимающим человеком. Мусульманин же не то чтобы совсем повернулся к ней спиной, но выражение его лица было достаточно красноречиво. Почти так же смотрели на нее и монахи у базилики.
Ну и нервы, подумала она. Вторгнуться туда, где царила ее вера, да еще осмеливаться с возмущением отводить от нее глаза! Немного сердясь, что он вообще оказался здесь, она сказала, что думала:
— Я слышала, что в исламском мире женщины занимают место не такое низкое, как блохи, но и не такое высокое, как верблюды.
