— А?
— Ну, гнум с эльфом? Где?
— Сичас!
И кричит пронзительным голосом:
— Леголас! Гимли! Где вас носит, защитники Средиземья?
Из кольца вокруг питерских эльфов выбирается крепкая коренастая девица в штанах и с волосами, заплетенными в косу.
— Это Гимли? — понимающе спрашивает Дюша.
— Леголас, — поясняет девица, изо всех сил тряся Дюшу за руку так, что тот морщится, — сын Трандуила, короля Лихолесья!
— Так Трандуил вроде на сносях, — конфиденциально говорит Дюша, демонстрируя свою осведомленность.
— Да, ну и что? — пожимает широкими плечами девица, — Гимли! Ты где? Выходи, познакомься с хоббитами!
— Очень приятно, — вежливо говорит Гимли. Он очень похож на Леголаса, только чуть повыше ростом. И тоже девушка.
— А где твой боевой топор, о сын Глоина? — вдруг встревожился Арагорн.
— В автобусе, — поясняет Гимли, — там же, где вон его лук. Мы разве на квартирник не едем?
Тут только Генка замечает, что все эльфы во главе с питерскими бойко тянутся к выходу. На перроне уже почти никого нет. Что-то печально кричит вокзальный репродуктор.
— Как это не едем, — торопливо говорит она, — едем!
— Но это… — пытается притормозить ее Дюша, — разве нам не на игру?
— Ты инструкции получил? — сухо говорит Генка, — нет? Арагорн, ты получил инструкции? Нет? Так какая разница, где их ожидать! Поехали, Дюша, поглядим, что такое эльфийский квартирник…
На стоянке припаркован замызганный автобус — эльфы, галдя, грузятся в него. Как раз в данный момент, изящно приподняв подол платья и выставив ногу в алом чулке, по ступенькам поднимается Мелиан-Йенифер.
Генка энергично протискивается в автобус следом за ней.
Мелиан— Йенифер окидывает ее холодным взглядом.
— Мест нет, — говорит она.
— Постоим. Да, Дюша? Кстати, мы на автобусе, о скитальцы Средиземья? Что, на метро нельзя было добраться?
— Так мы потом на игру едем, — поясняет белокурый эльф в серебристом плаще, — в пансионат «Звездочка». Только это не по Толкиену, по Сапковскому. Эпизод «Ведьмака» будем отыгрывать… Ну тот, со съездом чародеек…
— А!
— Питерцы на «Ведьмаке» собаку съели. Их разработки. А у нас опыт нулевой.
— А!
— Писателя послушаем и погрузимся.
— А писатель-то кто?
— Наш человек, — поясняет эльф.
Автобус, чихая и фыркая, ползет через раскаленный город. Ползет мимо высотка у трех вокзалов, ползут желто-серые здания, надолбы вдоль автострады, троллейбусный парк, скверик, голубая свежеотштукатуренная церковь с соблазнительно-округлым куполом, трамвайная колея…
Генка вытягивает шею и беспокойно смотрит в заднее окно. Она и сама не знает, что ожидает увидеть — черный лимузин с непрозрачными окнами, зловеще следующий по пятам, или еще что похуже — но сзади, за грязным стеклом, льется безразличный поток пестрых автомобилей.
…Рядом с навороченной витриной магазина «Свет» каменная стена с крохотной калиткой. Один из эльфов жмет на грязный звонок. Сквозь щели в ограде видно, как по дорожке, где на выщербленную гипсовую вазу осыпается сирень, идет высокая румяная женщина, майка у нее заляпана пестрыми масляными красками, пестрый подол лоскутной юбки болтается над крепкими голыми щиколотками. От женщины пышет тем плохо скрытым психическим здоровьем, которое иногда отличает талантливых художниц, несмотря на все их старания.
Увидев толпу эльфов у калитки, она нисколько не удивляется, напротив, откидывает щеколду и молча разворачивается и идет по дорожке, шлепая сандалиями без пяток.
Дверь в крохотный флигель открыта. В сенях темно, мутное окошко выходит в сад, на вешалке висит тяжелый зимний тулуп, под ним, приткнувшись друг к другу, расположились валенки с галошами. Эльфы, возбужденно щебеча, вваливаются в сени, вытеснив Генку с Дюшей в большую комнату, заставленную полотнами абстрактного толка. На стенах висят африканские маски и лоскуты каких-то шкур животных вперемежку с эльфийскими луками. С одинокой лампочки свешивается низка костяных бус и деревянная птичка.
Художница вытирает руки замасленной тряпкой.
— Сит даун, пипл, куда можете, — приветливо говорит она. Генка с размаху плюхается на какую-то вышитую подушечку.
Таких подушек по дощатому полу раскидано немерено. Еще на полу наблюдается несколько мутных граненых стаканов, накренившаяся вавилонская башенка стаканчиков пластиковых, три пакета чипсов и высокая дама с проседью в черных волосах, перехваченных кожаным хайратником. Эльфы рассаживаются — на самую высокую подушку, закинув ногу на ногу и блеснув золотой подвязкой, усаживается Мелиан, она же Йенифер. Юджин спокойно садится на пол, подстелив под себя черный шерстяной плащ.
— Это Гил-Эстель? — имея в виду хозяйку и усаживаясь на побитый молью гуцульский коврик, шепчет Дюша Арагорну.
— Ты чего? Вон та — Гил-Эстель! — Арагорн кивает на мрачную седоватую даму, чьи глаза обведены большими темными кругами. — А это ее мама!
— Это — мама?
— Ну да, Василиса Тер-Иванова, в миру известная как Килька! А ты что, ее не знаешь? Странно… Ее вся Арда знает.
— Сколько же ей лет?
— Пятьдесят. А то и больше. Чего ты хочешь, они ж эльфы!
— А я думал, вон та, черная, старше…
— У нее просто была бурная молодость, — поясняет Арагорн звонко.
Гимли с Леголасом усаживаются в уголок, держась за руки.
«Так я и думала», — думает Генка.
— А писатель? — вертит головой Дюша.
— Ой, — выдыхает Арагорн, — вот он!
У писателя тонкая талия, затянутая кожаным ремнем, черная кожаная куртка с заклепками, волосы до плеч, девичьи ресницы и нежная кожа. Он очень брутален.
Пружинистой походкой он выходит из боковой двери и, скрестив руки на груди, становится посреди комнаты.
По прыщеватому лицу Арагорна разливается алый румянец. Дюша немного комплексует. По сравнению с писателем он натурально начинает ощущать себя хоббитом.
— Все, что вы хотели знать об эльфах, но боялись спросить, — говорит писатель, притоптывая остроносым сапогом.
За его спиной Гимли с Леголасом шуршат пакетиком с чипсами. Дюша осознает, что тоже хочет кушать. Типично для хоббита. Хоббиты вообще не склонны думать о высоком.
— Вообще-то, — томно говорит Гил-Эстель, — ничего такого, чего бы я не знала об эльфах, не существует в природе. А вы лучше о себе расскажите.
— Писатель! — говорит писатель, прохаживаясь по комнате со скрещенными руками, — вы, ребята, думаете, что вот станете вы писателями и будут вам и деньги, и слава, и сало в шоколаде… А носом в дерьмо — не хотите? Так вот, друзья, готовьтесь к тому, что вас последующие пятьдесят лет вашей жизни будут тыкать носом в дерьмо! Критики, фэнье, вообще удоды всякие! А ты писатель, ты терпи… Всем по морде не дашь!
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
