– А теперь, Пеппе, позволь проверить, как ты понял. Почему в этом мире есть зло и страдание, и почему они намного перевешивают добро?
– Потому что этот мир сам есть зло.
– Как же этот мир может быть злом, когда Писание говорит нам, что он сотворен Богом?
– Его сотворил не Бог.
– Кто же тогда?
– Полубог, меньшее божество, зловредное существо, позавидовавшее абсолютной власти Бога и неуклюже собезьянничав, попыталось повторить божественное творение и создало мир формы и материи.
– И кто этим миром правит, Пеппе?
– Он и правит. Сам Создатель. Он требует, чтобы молились и поклонялись только ему.
– Кто это существо? Где найти рассказы о нем?
– В еврейских книгах, где его называют Йахве. Также его зовут Йалдабаот.
– Какова задача тех, кто знает, – тех, кого зовут гностиками?
– Снова подняться к Небесному Отцу.
– И как достичь этого?
– Во-первых, живя благочестно, во-вторых, постоянно увеличивая знание об истине – то есть знание о происхождении людей, их конечной цели и их духовном складе.
– Какие принципы включает в себя благочестная жизнь?
– Отречение от половых актов…
– Или?
– Или участие в половых актах с целью выразить презрение к ним или извратить их сущность и цель. Отказ от мясной пищи. Ненасилие.
Наконец магистр откинулся на спинку кресла и глубоко вздохнул. Тело его расслабилось, он замер.
– Молодец, Пеппе, – проговорил он. – Правда, очень хорошо. Это первый из многих уроков. Скоро вы примете крещение, и затем начнется ваше посвящение.
– Да, магистр.
– Скажи, что ты чувствуешь?
Я немного подумал, затем сказал:
– Почти теряю сознание от облегчения. Не могу описать. Счастье и грусть одновременно. Чувствую… словно с меня сняли тяжелое бремя… чувствую себя свободным.
– Свободным! Именно так! Разве сам Иисус не говорил, что истина сделает вас свободными? Скажи мне, Пеппе, почему у тебя такое уродливое тело карлика, которое причиняет тебе боль и унижения?
Я сдержал обиду. Мне трудно было начать говорить, я был так полон сладким ощущением освобождения. Наконец я смог выговорить, заикаясь и еле слышно:
– Потому что… у меня такое тело, потому что… его создал не Бог. Бог хочет лишь освободить меня из темницы, которой столько лет является мое тело.
Я стал всхлипывать, задрожал, затрясся. Я закрыл лицо ладонями. Мне было стыдно своей слабости.
– Мир плавает в океане людских слез, – сказал магистр тихо, задумчиво.
Я подумал о бедном Нино, которого ежедневно унижают под пристальными взглядами сотни пар жестоких любопытных глаз. Я подумал о «Сатанинской дочери», я подумал о безрукой Барбаре, о Черепе, у которого костер инквизиции спалил пол-лица; обо всех убогих и уродах, не сумевших, в отличие от меня, выбраться из сточных канав городов этого мира; о своей вечно пьяной потаскухе-матери и ее диком, безжалостном хохоте; об умерших, об умирающих в агонии, о понесших утрату, об убитых горем; о Лауре, хотя и не знаю, где она сейчас. Я подумал о каждой боли, о каждом крике человеческого горя на всей земле, и мне захотелось немедленно смягчить все эти страдания своими слезами. Мои слезы стали молитвой Отцу. Впервые в жизни моей молитвой был немой плач.
1520
К большому сожалению, я был вынужден прервать написание этих мемуаров: работать над ними я могу лишь по вечерам, уединившись в своей комнате. Джованни Лаццаро, известный еще как Серапика, пришел ко мне вчера днем и сказал, что Его Святейшество желает, чтобы я сопровождал его в замок Сан-Анджело, где он будет наблюдать карнавальное шествие. Серапика (о нем вы еще услышите) – невысокий, чудной человек, папский управляющий, как и я, и недавно я с досадой обнаружил, что испытываю к нему ревность. Вообще-то я вполне мог обойтись и без карнавального шествия, которое мне приходится наблюдать из Сан-Анджело каждый год. Мне иногда кажется, что Лев питает страсть к вульгарным развлечениям, а не только к книгам, гомосексуализму и поэтам-гуманистам.
Два года прошло с тех пор, как я написал первую строку мемуаров. Этот труд дается мне нелегко, и иногда я сижу полчаса и более, переделывая одно-единственное предложение или трудную фразу. У Эсхила, кажется, были те же трудности, но я едва ли могу сравнивать себя с великим древнегреческим трагиком, которого боги наделили таким огромным талантом, что он написал следующие превосходные строки:
«Тот, кто хотел бы научиться, вначале должен страдать, и даже во время нашего сна боль, которая не желает позабыть, капля за каплей падает нам на сердце, и во время нашего отчаяния, против нашей воли, приходит мудрость, по милости Божьей».
Совсем не удивительно, что эти слова стали моими. С тех пор как я впервые принял гностическую философию (вы уже слышали об этом немного) – кажется, что это было так давно! – страдание и мудрость для меня неразделимо переплелись: сплелись так, что сейчас трудно сказать, что есть причина, а что следствие. Неважно – ведь суть и цель у них одна и та же. Я бы отдал всю свою коллекцию перстней за то, чтобы мочь выразить на бумаге такие чувства.
Год выдался необычный, хотя прошло всего несколько месяцев. Лев наконец-то сподобился (благодаря моему напоминанию) издать буллу, которой он так часто грозился, Exsurge Domine, направленную против еретика Лютера, который оказался не таким дураком, каким мы его посчитали вначале.
Собственно говоря, сейчас он проявляет просто лисью хитрость. Булла, как обнаружилось, много пользы не принесла – Лютер ее, кажется, сжег на базарной площади на глазах у ликующей толпы. Прямо в глаз бедному старому Льву. Честно говоря, я не думаю, что Его Святейшество до конца понял серьезность положения; у меня где-то в самом нутре есть неприятное предчувствие, что вся эта истерия не закончится как обычные быстро сгорающие вспышки антиримских возмущений. Это дело вряд ли простое неудобство, с которым можно быстро покончить огнем и мечом – (в рукописи Пеппе называет ее «два F» – furia e fuoco – «гнев и огонь»). Более того, все возрастающая популярность Лютера в Германии – это не тот случай, когда болеют за своего, местного, – совсем нет. Истинная причина в том, что немцам осточертело, что из-за продажи индульгенций деньги утекают в Рим, не говоря о недовольстве тем, что толстые епископы сидят на жирных жопах в Ватикане, весь день читают эротику и далее не могут написать слово Германия, а не то что посетить свои епархии. Дай Бог, чтобы я ошибался. И хотя я люблю Льва и ненавижу Церковь, я не хотел бы, чтобы Sancta Ecclesia Romana оказалась разделенной на две части, как свинячья задница. Думаю, это был бы конец нашей цивилизации. Время покажет.
Альфонсина Орсини (мать Лоренцо, племянника Льва), в которой боролись за превосходство алчность и амбиции, недавно умерла, но это не уменьшило энтузиазма Льва во время карнавальной недели. Он немного поплакал, затем снова отправился со стен Сан-Анджело смотреть на гуляние. Здесь было все: бои быков на улицах (которые я считаю особенно отвратительными, а Лев явно находит это зрелище очень даже забавным), соревнования по бегу и по борьбе, театральные постановки и музыкальные представления (некоторые откровенно похотливые) и мерзкая поросячья давка, которая происходит у Монте-Тестаччо и которую поэтому мы, к счастью, были лишены возможности созерцать. Это действительно чудовищное мероприятие: целые повозки визжащих и обсирающихся от страха поросят затаскивают на самую вершину Монте-Тестаччо и затем буквально швыряют к подножию, чтобы толпа дралась за них. Некоторые животные, те, что потяжелее, падая, серьезно увечат или даже убивают людей. Когда душераздирающий визг поросят и крики плебса затихают, у подножия холма остается кровавое месиво из тел людей и животных, а воздух полон зловония от опорожненных мочевых пузырей, свиных и человеческих. Я совершенно не понимаю, что здесь веселого.
Перед замком Сан-Анджело была устроена потешная битва, унизительная по своей сути. Для нее всех папских слуг нарядили в вычурные (и непомерно дорогие) костюмы нелепого фантастического покроя. «Оружием» были апельсины, которыми все с остервенением кидали друг в друга. Я наотрез отказался принимать в этом участие, хотя Лев просто умолял меня.
– Это же игра, Пеппе! – воскликнул он. – Не порти веселье!
– Ваше Святейшество намерено принять участие? Вероятно, нарядившись Мессалиной, с апельсином, засунутым в жопу?
– Это было бы неприлично. Я приказываю тебе присоединиться к игре.
– Я со всем уважением отказываюсь подчиниться приказу Вашего Святейшества.
– Я велю выпороть тебя и бросить в тюрьму, наглый сучий выблядок! – вскрикнул он, топнул ногой и застонал от боли, так как сотряс свою воспаленную задницу (за два года она лучше не стала, но ведь лучше не стали и его амурные утехи).
