Откуда им было знать о ее бессонных ночах, о том, как, оказавшись одна в лесной чаще, она кричит от отчаянья, воздев руки к небесам.
Но хуже всего ей пришлось, когда она поняла, что забеременела. Когда повитуха отказалась изгнать плод, Олоф сама решила, как ей быть дальше. Никогда она не позволит посмеяться над собой, никогда она не даст Хельги сыну Хальфдана лишний повод для злорадства! И королева объявила, что отплывает на материк, в Шлезвиг, чтобы объехать тамошние земли и самой попробовать замирить межродовую вражду, которая губит королевство.
Свое намерение ей удалось осуществить на славу: иногда она примиряла врагов, иногда выступала на чьей-нибудь стороне, и тогда ее маленькая, но отборная дружина легко склоняла чашу весов в нужную сторону. Никто не удивлялся тому, что время от времени королева исчезает: было известно, что ей приходится вести тайные переговоры с вождями.
Пышные шубы скрывали ее все более округлявшийся стан. А тем, кто что-то замечал, хватало ума держать язык за зубами.
Когда подошло время рожать, Олоф удалилась в выбранную заранее уединенную хижину. Воины окружили дом, но внутрь королева их не пустила, дескать, в нем и так тесно, а ей необходим покой для размышлений и, как она намекнула, колдовства. Стража, натянув палатки от дождя, мерзла в грязи у дымных костров, дышала на посиневшие от холода пальцы и старалась уберечь мечи от неизбежной ржавчины. Олоф отправилась в дом без свиты, с ней, кроме повитухи, остались только две старухи-служанки.
В бурную и темную ночь — град стучал в стены, деревья шумели под ветром — Олоф родила девочку.
— Кричи, — сказала повитуха, видя, как лицо роженицы покрывается потом. — Кричи, легче будет.
— Нет, — сквозь сжатые зубы ответила королева. — Не из-за чего.
Так как отца у новорожденной не было, повитуха, обмыв и перепеленав, положила ее на земляной пол возле материнской постели. В красноватом свете факелов Олоф смотрела на вопящее маленькое существо.
— Ты возьмешь ее к себе, госпожа? — спросила повитуха.
— Нет, ни за что я не дам ей свою грудь, — ответила Олоф, но, протестующе подняв руку, добавила: — Однако же не убивай ее. Она может пригодиться когда-нибудь, для чего-нибудь… Всякое может случиться.
— Тогда дай ей имя.
Олоф безразлично посмотрела вокруг, неожиданно ее взгляд остановился на охотничьей собаке, суке по кличке Ирса. Она усмехнулась, перевела глаза с собаки на младенца.
— Да, я, пожалуй, дам ей имя, — сказала она. — Пусть зовется Ирса.
И она снова опустилась на постель.
От этих слов повитуху и служанок бросило в дрожь.
Однако они подчинились воле королевы. Ее решение не было для них неожиданностью, недаром они заранее нашли кормилицу. Но когда Олоф, оправившись, снова была готова пуститься в путь, они все же попросили у нее распоряжений насчет Ирсы.
— Одно только слово кому-нибудь об этом отродье, и я вам не позавидую, — огрызнулась королева. — Захватите ее с собой в дорогу. Я подыщу ей дом, в котором ее воспитают, как принято воспитывать детей знати.
Вернувшись на Альс, она отыскала бедного хуторянина и отдала ему и его жене ребенка вместе с кое-какими подарками, сказав при этом, что девочку зовут Ирса, что она дочь ее верной рабыни, которая умерла родами, и чтобы они растили ее, как свою собственную.
С тех пор Олоф никогда не видела свою постылую дочь и никогда не любопытствовала о ней.
Прошли годы.
Дания расцветала и крепла. Братья-конунги трудились рука об руку. Хроар правил, державой, и чем мудрее он становился, тем больше старался для ее блага. Ему не только удалось сохранить уважение своих дружинников, но и приобрести их любовь. У них с Вальтйоной родилось трое детей, и все трое выжили: дочь Фрейвар и двое сыновей, Хродмунд и Хрёрик, причем последний родился, когда супруги были уже немолоды. Это был настолько счастливый брак, что если Хроар и брал к себе на ложе иных женщин, то только находясь в долгой отлучке из дому.
Ему приходилось немало ездить, укрепляя государство сообразно своей воле. Ежегодно он объезжал тинги по всей стране, но не ленился выслушивать и отдельных людей. Хроар часто уезжал из дому, чтобы самому выяснить, все ли в порядке в разных концах его земли. Случилось ему ходить и за море под белым щитом мира, но чаще он принимал заморских гостей в одной из своих палат, внимательно прислушиваясь ко всему, что они скажут.
Люди охотно трудятся только тогда, когда знают, что их труд не станет добычей чужой жадности и жестокости, а потому Хроару приходилось то и дело вести войны. Впрочем, ратный труд он чаще всего поручал рвущемуся в бой Хельги.
Каждое лето младший из конунгов отправлялся на поиски сражений. Случалось ему, чтобы угодить дружине и привлечь в нее на время между севом и жатвой вольных землепашцев, совершать разбойничьи набеги. Однако чаще он обходил оборонным дозором побережья Дании. В первые годы своего совместного с братом правления Хельги усердно разорял викингские гнезда, преследовал разбойников и всех, кто осмеливался нарушать мир в стране.
А таких находилось немало, особенно среди соседей Датской державы, подстрекаемых то из шведских, то из саксонских земель. Когда же братья почувствовали себя уверенней в своих владениях, Хельги заставил пожалеть соседних вождей о тех бедах, что они причинили его землям. Если они по доброй воле не соглашались присягнуть Хельги на мече и заплатить подать хозяевам Лейдры, то им не стоило удивляться, если в один прекрасный день в их водах появлялись датские драккары, а с суши надвигалось войско в боевом порядке — красные щиты под черным стягом конунга Хельги.
Мало осталось вождей, которые отважились бы противостоять датской мощи, не нашлось и таких, которые сумели объединить свои силы — братья скоро научились доводить их междоусобные свары до кипения. Гром схваток радовал волков и воронов. Хельги приобрел немало новых шрамов и не однажды бывал ранен чуть не смертельно. Но каждый раз ему удавалось исцелиться, и каждый раз победа оставалась за ним.
За эти годы он опустошил Фюн и другие острова вокруг него. Хельги хвалился тем, что сумел покорить конунгов не меньше, чем женщин.
— А жениться-то ты собираешься? — спросил его как-то Хроар.
— Пока что нет, — Хельги пожал плечами. — К чему спешить? Однажды я пробовал посвататься, но это плохо кончилось. — Они посмеялись этому полузабытому случаю. — Я знаю, что ты тешишься мыслью связать меня браком с каким-нибудь сильным родом для своих собственных целей. Почему бы не держать меня в таком случае как приманку?
— Когда мы с тобой умрем…
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
