– Подлец и негодяй! – кричала Берта что было мочи. – Ты задумал обмануть своего императора! Ты прокрался к его жене с низкими, гнусными намерениями! Погоди, я немедленно расскажу обо всем супругу!
Генрих, который все это время был занят в основном тем, что загораживался от ударов, улучил мгновение крикнуть, что жаловаться не стоит, ибо он и есть супруг!
Берта сделала вид, что не верит ему, и призвала служанок удвоить силу ударов.
Королева не щадила ни его головы, ни остального тела, била его куда попало! Уполз император, что называется, чуть жив, долго отлеживался, оправдываясь тем, что упал с коня, а Берта с превеликим удовольствием выражала ему свое сочувствие.
Надо сказать, что после этого Генрих оставил жену в покое и смирился с ее присутствием. Но внимания ей никакого не оказывал – прежде всего потому, что всерьез занялся борьбой с Римом. В это время папой был Григорий VII. За непослушание он объявил Генриху анафему.
Императору пришлось откровенно туго. Он признал себя побежденным. Среди зимы Генрих явился в итальянский город Каноссу и, во власянице стоя на коленях у ворот замка, где находился папа, принялся молить о прощении. Папа был просто счастлив.
Этот замок принадлежал графине Матильде Каносской-Тосканской. Она принялась молить за Генриха: все же император на коленях, как-то неловко, право… Тогда папа снизошел до того, чтобы принять-таки поверженного противника, протянул ему ногу и позволил облобызать туфлю – и отпустил Генриху грехи.
Получив отпущение грехов, Генрих не только восстановил свою власть в Германии, но и вторгся в Италию, захватил Рим. Ненавистный Григорий VII к тому времени отправился в мир иной, и на его место был выбран Урбан II, но ему пришлось бежать и просить о помощи итальянских феодалов и норманнов, которые находились в это время в Южной Италии. Соединенные силы (к ним примкнула и Матильда Тосканская) выгнали Генриха из Италии, но в Германии власть его держалась крепко. Весьма утешало его и то, что опостылевшая Берта наконец умерла.
Именно в это время он и встретил прекрасную Евпраксию, до такой степени не похожую на всех женщин, виденных им прежде, что Генрих пожелал как можно скорее обвенчаться с ней, объявить ее императрицей и даже приказать молиться за нее во всех церквах.
Но честолюбие и даже непослушание Риму в глазах его невесты еще не были таким уж страшным грехом. Об этом знали все. Гораздо страшнее было то, что Генрих пытался скрыть…
Евпраксия восхищалась своим женихом – и разочаровалась в супруге в первую же ночь. Он не смог воспользоваться красотой и покорностью жены. Он гладил, тискал, мял ее тело все с большей страстью, перешедшей в ярость, но тем дело и кончилось. Наконец он осыпал девушку – она так и осталась невинной после этой ночи! – непристойными упреками. Евпраксия в жизни ничего подобного не слышала! Она и не подозревала, что должна что-то делать, дабы вызвать у мужа желание. Она и подумать не могла, что обманула его ожидания, потому что оказалась ледышкой!..
Генрих удалился из ее покоев и оставил ее в слезах – снова и снова переживать укоры мужа и терзаться сознанием собственной вины. А на самом деле, никакой вины ее не было. Генрих за годы безудержного распутства, которому он предавался где мог, когда мог и с кем мог – он славился как один из величайших развратников своего времени! – изрядно порастратил свою мужскую силу. И нужны были средства посильнее, чем нежные ласки невинной, неопытной девушки, чтобы возбудить его. Евпраксии еще предстояло узнать об этом.
Императору дозволено было все. Его забавы – самые позорные, низменные! – вызывали восхищение верноподданных придворных, алчущих подачек с господского стола – пусть даже подачки эти отдавали гнильцой. Приближенные охотно разделяли распутные пристрастия своего господина. Ведь это соучастие поднимало их до него – а его опускало ниже низшего предела. Конечно, они чувствовали себя равными и своему господину – особенно когда он позволял им восходить на ложе к императрице!
Ну, это чересчур возвышенно сказано: восходить на ложе. Валять ее где попало и как попало, словно последнюю шлюху…
Да, Евпраксии пришлось испытать и это. Супруг ее мог вновь ощутить себя мужчиной только после того, как на его глазах молодые, полные сил красавцы насиловали его жену. А потом, после вспышки вожделения, приходил в себя. Генрих раскаивался. За этим следовали приступы опустошительной, изнурительной ревности, и снова, снова была во всем виновата покорная, одурманенная зельями Евпраксия – Адельгейда…
Сначала ее опаивали тонкими винами, настоями трав. Опаивали тайно. Потом она привыкла к распутству и стала считать его необходимой частью жизни императорского двора. Да и могла ли она думать иначе? Ведь на ночных бурных сборищах, когда все принадлежали всем, она встречалась с самыми неожиданными людьми, с теми, кто днем носил личину благопристойности и даже святости. А ночью не было ни богатых, ни бедных, ни знатных, ни простолюдинов, ни праведников, ни монахов. Оставались только грешники, еретики, служившие черные мессы во время своих разнузданных деяний. В сумятице плоти сближались герцоги и служанки, конюхи и маркграфини. Наравне с еретиками блудодействовали и монахи. Участвовала в таких сборищах и Адельгейда – аббатиса Кведлинбургского монастыря. Все вместе предавались разнузданному свальному греху: стоило погаснуть огням, каждый хватал как можно быстрее первую попавшуюся женщину и совокуплялся с ней, и эти совокупления считались признаком святости и благочестия.
А почему бы и нет? Всем известно, что даже в святом Риме от веку грешили так, что богобоязненные люди в ужасе отвращали взоры свои от папского престола. Несусветный разврат, мужеложство…
Император Генрих считал свои распутные сборища протестом против власти Рима. Он служил во время черных месс дьяволу именно потому, что не хотел служить Богу. Его никто не мог остановить – и меньше всего слабая женщина, которую он взял в жены и вверг в бездну греха.
Это происходило и во время сборищ в часовне, и в ее собственной опочивальне, куда Генрих приводил здоровых, полных сил молодых людей и принуждал Евпраксию – императрицу Адельгейду! – отдаваться им.
А что ей было делать? Видимо, страх перед смертным грехом самоубийства был страшнее беспрестанно свершаемого греха прелюбодеяния – свершаемого по приказу мужа.
И вот однажды Адельгейда поняла, что беременна. У Генриха уже было двое вполне взрослых детей от первого брака. Однако он все же обрадовался беременности жены. На какое-то время императрицу окружили заботой, ее берегли, ее не принуждали к участию в сладострастных сборищах. Но потом Генрих начал осмысливать случившееся. Он вспомнил, сколько мужчин принимала Адельгейда до него и одновременно с ним. В нем вновь пробудилась ревность. Да еще Адельгейда сама как-то бросила в ярости, озлившись за что-то на мужа (да уж, было за что!): она, дескать, сама не знает, от кого беременна.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
