средством передвижения. Мы наловили значительное количество рыбы – это вызвало у аборигенов большую радость, они были довольны и пребывали в хорошем настроении. После этого они прямо на льду должны были насладиться своим
халлё (сырой рыбой) до возвращения на материк: и мужчины, и женщины энергично счищали шкуру с жирной, лакомой рыбы, потом нарезали большие ломти, клали их в рот и, проводя ножом снизу вверх, отрезали по кусочку, который тут же глотали. Я опасался за носы аборигенов, которые они могли задеть ножом, но мои опасения были беспочвенными – их техника была совершенно безупречной. Прошло немного времени, и я сам освоил этот способ поедания рыбы. Больше времени у меня заняло привыкание к употреблению сырой холодной рыбы без соли или какой-нибудь приправы, однако потом я стал предпочитать ее любому другому блюду – могущественна сила привычки! Аборигены считают, что сырая пища не только придает силы, но и полезна.
Мы остались в Тазовской губе до середины ноября, когда Питсери отправился с чумом, женой и оленями на юг, а я некоторое время пожил на станции Нейве-сале, которую у устья реки Пур в Тазовской губе основали англичане из Тюмени.
Зимнее предприятие г-на Уордроппера, расположенное сразу за Полярным кругом, состояло из большого красивого бревенчатого дома, который служил зимним общежитием для рыбаков и управляющих, двух амбаров и одной бани. К одному из фронтонов жилого дома был пристроен магазин со складом. Просторный чердак служил местом хранения рыболовных снастей (лесок, сетей) и пушнины. Общежитие состояло из гостиной, жилой комнаты и кухни с достаточно высокими потолками. В большую просторную гостиную, которая обогревалась плохо работающим старым очагом, ежедневно заходили множество клиентов из числа аборигенов; они садились за длинный стол, куда выносили чай и сухари из черного хлеба вперемешку с мякиной. Хлеб пекла на кухне, примыкающей к прихожей, пожилая повар-остячка Аграфена. К магазину примыкала жилая комната, служившая спальней. Когда работа завершалась, а аборигены уходили восвояси, мы – лютси (то есть русские), как нас называли аборигены, – вечером собирались для непринужденного общения на кухне, поскольку находившаяся на кухне большая печь с плитой позволяла поддерживать тепло, пусть порой и неравномерно. Снаружи мог быть сильный мороз, в стенах с короткими промежутками раздавался такой треск, что человек, не знакомый с местными условиями, подскакивал вверх, полагая, что дом взрывается. В начале декабря в отдельные дни мороз достигал 51–52 °R (около 66 °C): это была самая низкая температура, которую я мог замерить своим термометром. К счастью, у нас было чем топить. К берегу весьма широкой реки Пур у Нейве-сале летом прибивает множество бревен. Для двух русских рыбаков, оставшихся на зимовку, основным занятием было колоть дрова, а также отвечать за водоснабжение дома и убирать по утрам лед, который за ночь образовывался в прорубях, и т. д. До 1 декабря мы также занимались на реке подледным сетевым ловом рыбы.
Еда, которой мы питались в Нейве-сале, была столь полезной и питательной, сколь и скудной. На завтрак в 8–9 ч. утра подавались пирожки (жареные пшеничные булочки овальной формы, наполненные мелко порезанным сочным мясом) в сливочном или осетровом масле, на обед (в 12.30–13 ч.) – рыбный пирог (изделие из пшеничного теста, наполненный целиковой рыбой или рыбным филе), вкусный суп из оленины с мелко порезанными кусочками мяса или уха, а также жареная или вареная рыба. В качестве раритета на обеденном столе всегда стоял заполненный солью и специями судок. Между 3 и 5 ч. дня мы пили чай с пшеничным хлебом, а в 9 ч. вечера был ужин, который каждый божий день за тот месяц, что я провел на станции, состоял исключительно из посоленной сырой мороженой рыбы с уксусом и черным хлебом. Людям обычно нравился именно последний прием пищи за день. Впрочем, нас было не так уж и много на станции: два рыбака, приказчик и распорядитель со своей супругой, помимо меня и толстой пожилой поварихи Аграфены.
Всегда за полчаса до ужина рыбу забирали с маленького шлюпа без мачты, на котором летом жил распорядитель и который лежал вмерзший в реку неподалеку от дома. Рыбу помещали на деревянные подставки над плитой на кухне или очагом в гостиной, и спустя полчаса ее уже можно было резать ножом. После принятия сырой рыбы можно было ставить самовар, но это делалось редко – желудок плохо воспринимал горячий чай после мороженой сырой рыбы. По воскресеньям и праздничным дням мы часто получали пшеничный хлеб со свежей икрой и – если кто-то этого хотел – стопкой водки. Другой пищи на станции не было. На Нейве-сале я коротал дни, охотясь на горностаев, куропаток и песцов. По утрам, когда еще светало, я часто находил большие стаи куропаток внизу у реки или кудахчущими на фронтонах дома или даже прямо перед дверью. Если нужно было покинуть район своего каждодневного пребывания, следовало взять лыжи и выходить, пока звезды еще светили ярко, поскольку двух- трехчасового дня было не достаточно. Обычно по утрам при лунном свете можно было встретить белого песца, крадущегося по льду реки или между виднеющимися над снегом ивняками и вынюхивающего зайцев или куропаток. Часто во время своих ночных прогулок песцы вступали в бой с полярными совами. Это были беспощадные битвы, нередко заканчивавшиеся летальным исходом, где чаще всего побеждал песец, съедая убитого врага с потрохами, оставляя лишь голову и когти как символ победы.
Торговое местечко Нейве-сале
Хорошо вернуться в дом с морозной ночи, сменить одежду, помыться – тогда простой ужин кажется особенно вкусным, а за столом ведется беспечная беседа.
Заметно оживляли обстановку на станции аборигены, приходившие торговаться. Днем их легкие сани, запряженные оленями, стояли в длинных очередях снаружи, пока они сами заполняли прихожую так, что яблоку негде было упасть. Самое оживленное время для торговли было в начале зимы. Торговля в основном велась на бартерной основе, хотя также использовались и наличные деньги. Самой мелкой монетой, которую признавали аборигены, был рубль – серебряную и медную мелочь как средство платежей они не использовали. Хотя одно-, трех- и пятирублевые купюры имеют разную форму и окраску, многие аборигены различали их с трудом. Абориген хитер и осторожен, когда он ведет торговлю. Пушнину они носят на груди под малицей (нижней меховой рубашкой), свободно нависающей на бедра и стянутой поясом. Когда нужно продавать шкуры, абориген втягивает руку в рукав в область груди и вытаскивает ее обратно со шкурой. Всегда поначалу показывается самая простая и дешевая шкура. Покупатель хочет увидеть весь товар
