Читаем без скачивания Севильский слепец - Роберт Уилсон

Фалькон без особого интереса перебирал снимки яхты — Рауль Хименес просто «щелкал» свою новую игрушку, — пока не наткнулся на общий вид гавани, забитой прогулочными судами, на палубах которых толпились люди. На переднем плане красовались Хименес, его жена и дети. Они выглядели счастливыми. Жена с двумя хихикающими малышами на коленях махала рукой. Фалькон сместил лупу вверх и медленно повел вдоль ряда яхт, выстроившихся позади Раулевой. Вдруг он остановился и подвинул лупу назад, к зацепившей его взгляд паре, но решил — нет, не похоже. Потом опять прошелся по всему ряду, а когда вернулся к паре, то понял, почему поначалу отмахнулся от мысли о сходстве. У поручня яхты, превосходившей габаритами ту, что принадлежала Хименесу, стоял его отец. Он обнимал женщину, лицо которой плохо просматривалось, но волосы у нее были светлые. Они целовались. Это был краткий интимный момент, случайно схваченный фотографом Хименеса. Фалькон перевернул фото и прочел надпись на обороте: Танжер, август 1958 года. Пилар, его мать, тогда еще не умерла. Он пригляделся к блондинке и был потрясен, узнав в ней Мерседес, вторую жену отца. Он почувствовал дурноту и оттолкнул лупу. С силой прижал ладони к глазам. Вот что происходит, когда «роешь по периферии»… открываются неожиданные факты. Потому он этим и занимался.

Раздался телефонный звонок — его сестра звонила по мобильному телефону из битком набитого бара.

— Я знала, что найду тебя дома, раз ты не на работе! — крикнула в трубку Мануэла. — Чем занимаешься, братишка?

— Просматриваю старые фотографии.

— Да ну, дедуля! Надо же чуть-чуть и пожить. В ближайшие полчаса мы будем тут, в «Шатре», топай сюда, выпьешь с нами пивка. А потом мы собираемся поужинать в «Каире». Можешь приковылять и туда, если захватишь палочку.

— Пива я с вами, пожалуй, выпью.

— Молодец, братишка. И еще одна вещь. Одно очень важное условие…

— Да, Мануэла?

— Тебе запрещается произносить имя «Инес». Договорились?

Она повесила трубку. Он покачал головой над умолкнувшим телефоном. Сестричка в своем репертуаре. Он надел куртку, поправил галстук, проверил содержимое карманов и нашел адрес и телефонный номер сына Рауля Хименеса. Завтра Страстная пятница. Выходной. Он наудачу набрал номер. Хосе Мануэль Хименес снял трубку. Фалькон представился и выразил ему свои соболезнования.

— Мне уже сообщили, — ответил он, готовый повесить трубку.

— Мне хотелось бы побеседовать с вами о…

— Я не могу говорить с вами сейчас.

— А что, если нам встретиться завтра… совсем ненадолго? Мне необходимо уточнить одну деталь.

— Я, правда, не понимаю…

— Я, конечно, приехал бы в Мадрид.

— Мне нечего сказать. Я много лет не видел отца.

— В том-то и дело, что меня не интересует настоящее.

— Я действительно ничем не могу помочь.

— Подумайте на сон грядущий. А я позвоню вам еще раз утром. У вас это много времени не отнимет, а следствию вы окажете огромную услугу.

Хименес что-то промямлил и повесил трубку. Никак не скажешь, что парень — юрист, слишком уж нерешительный и неуверенный, подумал Фалькон. Он погасил лампу и вышел во дворик. Вдохнул прохладный ночной воздух и слегка вибрирующую тишину, так как в этот темный колодец в центре большого дома долетал лишь едва уловимый отголосок кипящей за его стенами жизни. Потом потянулся, широко раскинув руки, и вдруг заметил в аркаде над двориком то, что Элоиса Гомес назвала бы «движущимися тенями». Фалькон рванул вверх по лестнице, роясь на ходу в кармане в поисках ключа, чтобы отпереть кованую железную дверь в навесную галерею. В несколько прыжков он оказался у следующей двери из кованого железа, отделявшей часть галереи, куда выходила старая мастерская его отца. Там никого не было. Фалькон вернулся к арке, где ему померещилось движение, и посмотрел вниз на дворик. Вода в фонтане напоминала глянцевый черный зрачок, смотрящий в небо. Это просто усталость, решил он, и крепко зажмурился.

Фалькон вышел из дома через маленькую дверцу, прорезанную в массивных деревянных воротах с медными заклепками, служивших входом в его громадный особняк на улице Байлен. Слишком большой для него, он это знал, и слишком роскошный для его положения, но всякий раз, когда Фалькон задумывался о его продаже, он тут же спотыкался о неизбежные следствия этого шага. Во-первых, ему пришлось бы выполнить посмертную волю отца: выгрести содержимое мастерской и сжечь. Сжечь все вплоть до последнего чернового наброска. А он не мог это сделать. И не сделал. Он даже ни разу не зашел в мастерскую за те два года, что миновали со смерти отца. Он даже ни разу не отпирал эту последнюю кованую железную дверь на галерее.

Поверенный его отца умер через три месяца после оглашения завещания, а Пако и Мануэла на все плевать хотели. Их слишком занимало собственное наследство. Пако — finca[31] по разведению быков в Кортесильяс по дороге к Сьерра-де-Арасена, а Мануэлу — загородная вилла в Пуэрто-Санта-Мария. У них не было тех отношений с отцом, что у него. После того как у отца случился первый инфаркт, они перезванивались почти каждый день, а как только Фалькон перевелся в Севилью, он каждое воскресенье старался вытащить старика либо в ресторанчик, либо просто на прогулку. Между ними снова возникла почти такая же близость, какая существовала в начале 1970-х. Он единственный из детей остался с отцом после того, как Мануэла собрала вещички и укатила в Мадрид изучать ветеринарию, а Пако обосновался на ферме, оправившись от тяжелого ранения ноги, полученного на арене «Ла-Маэстранса» в Севилье, где он выступал в качестве новильеро.[32] Травма лишила его всяческих надежд на карьеру матадора.

Фалькон двинулся по булыжнику узких, похожих на ущелья улочек к бару на Калле-Гравина. Бар был переоборудован из старинной бакалейной лавки, и на его стойке до сих пор красовались антикварные весы. В дверях кучковались люди с кружками пива. Вокруг Мануэлы и ее бойфренда творилось настоящее столпотворение. Фалькон стал протискиваться к ним. По пути едва знакомые ему мужчины обнимали его за плечи, какие-то чужие тетки чмокали его — все это были друзья Мануэлы. Сестра поцеловала Фалькона, крепко прижав к своему натренированному телу. Ее бойфренд Алехандро, с которым она познакомилась в клубе, где оба тренировались на гребных аппаратах, протянул Хавьеру пиво.

— Братишка, — она называла его так с детства, — ты выглядишь усталым. Опять гора трупов?

— Нет, всего один.

— Очередное жуткое убийство в среде наркоты? — спросила она, закуривая мерзкую ментоловую сигарету — с ее точки зрения, менее вредную для здоровья.

— Жуткое — да, но на сей раз наркотики ни при чем. Все гораздо сложнее.

— Ума не приложу, как ты с этим справляешься.

— Наверняка мало кто из твоих друзей может вообразить, что такая красивая и интеллигентная женщина, как Мануэла Фалькон, может запустить руку по самое плечо в утробу коровы, чтобы вытащить мертвого теленка.

— О, я больше этим не занимаюсь.

— Неужели стрижешь когти пуделям?

— Ты должен поговорить с Пако, — сказала она, проигнорировав его вопрос. — Знаешь, у него сейчас большой напряг.

— Ферия для него — самое суматошное время.

— Нет-нет, — прошептала она. — Дело в vacas locas.[33] Он боится, что его стадо заражено коровьим бешенством. Я сейчас проверяю всю ораву, неофициально, конечно.

Фалькон потягивал пиво, заедая ломтиком свежего, тающего во рту jamon Iberico de bellota.

— Если нагрянут официальные службы, — продолжала Мануэла, — и тесты выявят хоть одно животное с этой болезнью, ему придется забить все поголовье, даже племенных быков с вековыми родословными.

— Это и правда напряг.

— А тут еще у него нога разболелась. Обычная реакция на стресс. Бывают дни, когда он не может на нее наступить.

Алехандро поставил перед ними тарелку с сыром, и Хавьер инстинктивно отвернулся.

— Он не любит сыр, — пояснила Мануэла, и тарелка исчезла.

— Сегодня у меня в деле всплыло твое имя, — сказал Фалькон.

— Это не к добру.

— Ты вакцинировала одну собаку. Там был счет.

— Чью собаку?

— Надеюсь, он успел тебе заплатить.

— Если бы не заплатил, ты не нашел бы подписанную квитанцию.

— Собака принадлежала Раулю Хименесу.

— А, да, очень славный овчарик. Это был его подарок детям… они переезжают в новый дом. Он собирался зайти за ним сегодня.

Фалькон молча смотрел на сестру. Мануэла опустила глаза на кружку и поставила ее. Очень редко случалось, чтобы настоящее убийство вторгалось в бытовой разговор. Обычно Фалькон, если просили, развлекал приятелей детективными историями, упирая на исключительность своего метода и на свое внимание к деталям. Он никогда не рассказывал, как это бывает на самом деле — всегда тяжело, временами очень скучно, а моментами чудовищно страшно.