Читаем без скачивания Жатва дьявола - Поль Виалар

Альбер дошел до Двенадцати сетье, тотчас же окинул взглядом поле и увидел, что пшеница хороша. Да, хороша! Еще лучше, чем та, которую он собрал в последний раз — в тысяча девятьсот четырнадцатом году: крепкие, прямые стебли, колос тяжелый, но не чересчур, полный, тугой. Наверняка тут возьмешь по пятьдесят пять центнеров с гектара! Ну, значит, доказано: можно и без мужчин обойтись, по крайней мере, когда имеется советчик.

Альбер сорвал один колос, вышелушил зерна. Они еще были, как говорится, «восковой спелости», легко поддавались царапине ногтем, но, несомненно, должны были дать прекрасную муку, маслянистую, очень белую, мягкую, — такую муку, только что смолотую, приятно взять в горсть и с наслаждением пропускать струйками между пальцев.

Он не спеша зашагал домой. Было совсем светло — в конце июля дни долгие. Каким уже далеким казался четырнадцатый год. Разрушила война надежду, которая возникла тогда, но ведь люди умеют ждать; если удастся выжить, не надо терять надежду; только вот зря пропало несколько лет, но женщины ждали и сумели справиться, и ничего еще не потеряно!

Ужинать он сел в хорошем настроении. Отца за стол уже не сажали, — он теперь неподвижно сидел в своем кресле. Альбер поцеловал его, но старик даже и не взглянул на сына.

— Садись вон туда, — сказала Мари.

Это было отцовское место — место главы семьи.

Альбер и стал теперь главой семьи. Быстро это случилось. Морис и отец уступили ему свое место, и Альбер чувствовал, какая большая теперь (и уже навсегда) легла на него ответственность. Женщины, как полагалось по обычаю, за стол не садились, прислуживали хозяину: Адель налила ему супу, мать принесла бутылку вина. Он с важностью протягивал одной — свою тарелку, другой — стакан. Это походило на некий обряд, тут совершалось таинство причастия. Он опять уедет, но теперь его место определено, и, когда он окончательно возвратится, ему придется взять бразды правления, решать и распоряжаться.

Наконец сели за стол и Мари и Адель.

— Хороший у тебя суп, — похвалил Альбер.

— Мы его теперь сливочным маслом заправляем.

— Вон как! Разбогатели, значит?

— Какое там! Просто привычку такую завели. Да что ж и не положить масла, раз можно? Молоко-то ведь хорошо теперь идет. Можно сказать, коровки кормят нас. Большая от них польза.

— Я проходил по двору, заглянул в хлев. Сколько там у вас теперь голов?

— Девять.

— Вы, стало быть, не продали телят?

— А зачем? Выгоднее вырастить их, чем продать.

— Да у вас целое стадо!

— Правильно говоришь. Беда, что выгона у нас нет, негде пасти. Но на той полоске, что купили, мы посеяли траву и около оврага тоже.

До сих пор этого никогда не делали. Мысль разумная, если только укос был хорош.

— Много накосили?

— Ну еще бы! А то чем же было бы коров кормить? Да еще мы купили сена, — стоило потратиться, верно говорю.

Вон какие новшества, и если даже они подсказаны Обуаном, надо признать, что все это полезно.

Адель встала и, достав из очага жаровню, принесла и поставила ее перед братом:

— Говядина!

Прежде на «Краю света» никогда не покупали говядины.

— Ну, скажи пожалуйста, вон как они тут избаловались.

Он достал сигарету, закурил.

— Да ты, никак, куришь!

А ведь до войны он никогда не курил, — это было слишком дорогое удовольствие. Но теперь он без курева не мог обойтись.

— Что ж, когда человек работает… — начала было Мари. — Да ведь и все нынче курят. Насчет говядины скажу так: мы ее купили на завтрашний обед, ну, а раз ты приехал…

Альбер положил себе мяса на тарелку, разрезал его, положил в рот кусочек.

— Мягкая! — сказал он, — Вкусно!..

— Теперь больше берем в мясной, так они стараются угодить.

Адель принесла яблок, и Альбер очистил себе яблоко своим солдатским ножом.

— Первые яблоки!

— За садом, стало быть, ухаживаете?

— Еще больше, чем прежде.

— Смотри-ка, ты в мои гильзы цветы поставила!

— Гладиолусы, — сказала Адель, — у нас луковицы были. Красиво цветы из твоих медяшек выглядывают.

— Да, красиво! — согласился он, удивляясь про себя — как и у кого она достала луковицы гладиолусов. Под конец подали кофе, а ведь раньше его пили по вечерам только в исключительных случаях.

Альбер с удовольствием прихлебывал маленькими глотками горячий сладкий кофе, а «на загладку» выпил рюмку настойки.

— Я пойду спать, — сказала Мари, — час уже поздний, а мне еще надо отца уложить.

Женщины взяли старика Фирмена под руки и отвели в спальню. Альбер молча смотрел им вслед. Потом Адель вернулась.

— Ты еще посидишь?

Он сидел за рюмкой настойки и, облокотившись на стол, раздумывал, где ему лечь — та комната, где они спали с Морисом, теперь в полном его распоряжении, а можно лечь и здесь, в большой комнате, в том алькове, в котором когда-то спал Гюстав. Где же будет лучше?

— Я тебе внизу постелила, — сказала Адель.

Ну, конечно, — теперь его место в этой комнате, раз отец помещается вместе с матерью. Он не знал, что до сих пор Фирмен спал на постели Гюстава и только в этот вечер его отвели в супружескую спальню, где, впрочем, Мари поставила вторую кровать.

— Выпьешь стаканчик, Адель?

— Если хочешь.

Адель налила себе настойки, подняла стакан, Альбер пододвинул свой, и брат с сестрой чокнулись, как положено.

— Вы хорошо поработали, — сказал Альбер.

— Верно, — подтвердила Адель.

Оба умолкли, в тишине слышалось только, как они, выпив настойку, причмокивают языком.

— Ну, коль ты приехал… — начала Адель.

— Да чего там… Ненадолго.

— Теперь, раз Морис умер, а отец все равно что мертвый, ты должен вернуться.

Это была бесспорная истина. Теперь он должен вернуться.

— Мы тут старались, чтобы как лучше… Нам помогли, да и все так сложилось, что нам не очень уж трудно было… Да и у всех так… Ведь если людям что нужно бывает, они покупают, сами цену набивают… Но когда война кончится, дело по-другому повернется, не так станет удобно… И в хозяйстве нужен будет мужчина.

Альбер кивнул головой, соглашаясь с нею.

— У нас теперь только ты один остался.

Он опять наклонил голову, говоря этим: «Да».

Адель встала, подошла к шкафу, стоявшему у задней стены, и достала оттуда деревянную шкатулку, нечто вроде ларчика, на крышке которого был нарисован уже стершийся корабль, а стершаяся надпись гласила: «Сувенир из Этрета». Никто не мог бы сказать, как этот ларчик очутился на «Краю света», ведь отсюда сроду никто не выезжал. Уж тем более не ездили любоваться морем. Адель подошла к столу, поставила шкатулку перед Альбером:

— Тут деньги, — сказала она.

Альбер откинул крышку. Действительно, в шкатулке оказались деньги, так много, что он никогда и не мечтал о таких больших деньгах; золотые монеты по двадцать франков, кредитки, — всё крупные купюры. Адель не сдала золото, как это предлагалось сделать, во Французский банк или хотя бы представителю банка, который однажды проезжал через Монтенвиль и долго сидел там в мэрии, ждал, чтобы ему принесли золотые монеты в обмен на сертификат.

— Да откуда же у вас столько?

— Хорошо дела шли, — уклончиво ответила Адель.

Да, уйма денег! А ведь это была земля — возможность купить землю. Но если и все так хорошо заработали, как Адель с матерью, земля будет дорого стоить, когда он вернется, да и никто не станет ее продавать. Однако ж раньше никогда, никогда в доме не нашлось бы столько денег! Альбер был просто потрясен и, так же как сделал бы с пшеницей нового урожая, брал горстями золотые монеты и высыпал их, пропуская между пальцами.

— А когда ты вернешься, еще больше будет денег, — заявила Адель.

— Да, я вернусь, — сказал он. — Обещаю тебе, что вернусь.

Двадцать дней спустя он уехал, — весь этот срок он работал изо всех сил, убрал и свез с поля урожай, обмолотил и смолол пшеницу. Прибыв в полк в свою часть, он узнал, что нужен ездовой для полкового обоза, в тылу. Он решил получить эту должность и, чтобы добиться своего, не скупился на угощенье, даже угощал марочным вином. Он уже предвидел, что скоро конец войны, и на этот раз нужно было сделать все, решительно все, чтобы вернуться живым, не только потому, что он это обещал сестре, а потому что это было необходимо.

Глава V

Несколько месяцев, следовавших за отпуском, были очень тяжелы, так как на это время пришлось два наступления, но самому Альберу жилось легче, чем раньше. Он числился ездовым в обозе, следовавшем издали за полком, ел досыта, так как уже не сидел в окопах, а находился у источников снабжения; ему случалось даже понежиться в постели и как-то раз он переспал на ночлеге с податливой девчонкой. Но вовсе не из-за этого Альбер стремился в тыл, — ему хотелось быть уверенным, что он вернется живым. И когда какой-нибудь солдат, явившийся с передовых, с горечью попрекал его, что он «окопался», Альбер отвечал: «Кто-то должен же быть ездовым, хоть я, хоть другой» (а про себя думал: «Говори, говори, голубчик»).