— Да, да, я слушаю тебя, — Пентсуфр внимательно глядел на жрицу.
— …только зачем наследнику такая подруга?! Что будет через полгода, год? Она не сможет быть женой!…
— Хорошо, Митран, — прервал ее фараон, — с сыном я поговорю. А тебя прошу, — и в голосе его зазвучал металл, — внимательно следить за нею и всеми, кто к ней приближается. Ни один волос не должен упасть с ее головы! Ты за это отвечаешь, — и фараон сделал знак, означающий, что разговор окончен.
Митран, поклонившись, тихо удалилась.
ГЛАВА 13
Последующие несколько дней фараон провел в храме Амона, посвящая все свое время изучению древних фресок и текстов на стенах святилища. Изредка он отрывался от своего занятия, чтобы принять пищу или решить не требующие отлагательств важные государственные дела.
События, случившиеся в последнее время, открыли ему то, что до сих пор оставалось за пределами его понимания. Древние не ошиблись, предсказав все, что сбылось. Он думал о совпадении, но эта мысль не утешала его. Поэтому Пентсуфр лихорадочно искал сейчас ответ, просиживая дни и ночи над иероглифами, стремясь заглянуть в будущее. Он почти не сомневался, что от этого зависит жизнь Аллея.
Ему не давали покоя слова тени фараона Хеопса о том, что сына ждет необычная судьба. Первым желанием отца было уберечь Аллея от предстоящих ему испытаний, но он знал, что трудно противиться воле богов.
Вечером седьмого дня последней недели этого беспокойного месяца Пентсуфр, размышляя о тайнах древней надписи, вдруг понял скрытый смысл одного из заклинаний. Много лет, потраченных тогда еще Верховным жрецом храма на изучение и сопоставление странных строк и слов друг с другом, не прошли для него даром:
«Каждый последний седьмой вечер месяца стой лицом к седьмой звезде Большой Медведицы. Ты увидишь ответ на то, что ты хочешь понять».
Сколько раз длинными ночами он смотрел на эту звезду, так холодно мерцавшую в бесконечной дали от земли. Сегодня, стоя в задумчивости перед звездным небом, Пентсуфр опустил глаза на фреску, изображавшую темноволосую девушку и склонившегося над ней жреца с зельем в руке. И вдруг на этой знакомой до последней черточки росписи он увидел еще одного человека, ранее им не замечаемого. Сначала появились контуры одетого в темные одежды жреца, стоявшего у изголовья женщины, постепенно его черты приобрели четкость. Лицо, строгое и властное, вдруг ожило, а взгляд, направленный прямо на Пентсуфра, затуманился.
Незнакомец несколько раз закрывал и открывал глаза, привлекая к себе внимание фараона, затем взглядом указал в правый верхний угол картины. Там, окруженная розовым облаком, уносилась вдаль пирамидка. После этого жрец перевел взгляд на девушку, посмотрев сначала на ее ладонь, затем на грудь. Взгляд призрака долго оставался неподвижным, затем с видимым усилием он перевел глаза и еще раз пристально посмотрел на фараона. Через несколько мгновений фигура в темном стала тускнеть, пока не растаяла совсем. Пораженный, Пентсуфр стоял, понимая, что он на пороге разгадки еще одной тайны, неведомой другим людям. Несмотря на позднее время, фараон решил, не откладывая, еще раз поговорить с Наталис. Он понимал, что с этой девушкой связана великая и, быть может, страшная тайна, которая, видимо, может поглотить его сына…
Сопровождаемый немногочисленной охраной, он пришел в покои царевны. По его приказу девушку перевели в комнату, настолько роскошно убранную, что в ней не стыдно было бы разместиться и царице Египта. Вооруженная стража, завидев фараона, молча расступилась, пропуская его вперед. Наталис, откинувшись на высоком ложе, спала. Рядом, неудобно согнувшись и обхватив колени руками, дремал Аллей. Даже во сне его измученное лицо выражало страдание и боль. И снова чувство жалости к сыну поднялось в душе Пентсуфра:
— О боги! За что вы так наказываете его?! — прошептал он.
С минуту фараон стоял неподвижно, потом сделал шаг к царевне. Спящая, она казалась еще прелестней. Длинные волнистые волосы разметались по подушке, пушистые ресницы бросали тень на нежную, как у ребенка, кожу, сквозь пухленькие полураскрытые губы вырывалось сонное дыхание. Фараон невольно залюбовался ею. Он долго рассматривал эту очаровательную чужестранку, так внезапно переменившую всю его жизнь. Наконец взгляд Пентсуфра оторвался от ее лица и скользнул вниз. Под легким покрывалом угадывались формы идеально сложенного обнаженного женского тела.
Фараон вспомнил взгляд призрака с фрески, указывающий на девичью грудь. Немного поколебавшись и оглянувшись на сына, который и не подозревал о присутствии отца, Пентсуфр приподнял легкую ткань. Между двумя прекрасными возвышениями девичьей груди он увидел золотой амулет необычной формы в виде восьмигранника, на поверхности которого были выдавлены незнакомые ему буквы и математические знаки. Амулет крепился на довольно массивной золотой цепочке, обвивающей шею так, что его невозможно было снять. Пентсуфр и раньше замечал цепочку, но то, что висело на ней, увидел впервые.
В этот момент зашевелился и вздохнул Аллей, но долгие бессонные ночи у изголовья любимой давали о себе знать, и он, пробормотав что-то во сне, так и не открыл глаз.
Пентсуфр еще раз с состраданием взглянул на сына и, повинуясь минутному порыву, решился на поступок, давно вынашиваемый глубоко в душе. Фараон повелительно махнул рукой. Сопровождающие его жрецы бесшумно подняли ложе с Наталис и перенесли ее в одну из дальних тайных комнат дворца, не потревожив ее при этом.
Ни одна живая душа не должна была знать место заключения царевны. Ко всему равнодушные, верные фараону жрецы остались охранять девушку, и только одна пара блестящих глаз сверкала едва сдерживаемой радостью — это были глаза прекрасной Митран. Раздираемый противоречивыми мыслями, Пентсуфр отправился отдыхать, предварительно вскурив благовонья перед статуей бога Осириса и помолившись. Но в эту ночь ему было не суждено заснуть. Вскоре явились с докладом астрологи.
Они объявили, что только что имели счастье наблюдать совершенно необычное для этого времени года перемещение звезд, которое случается однажды в тысячелетие и происходит накануне грандиозных событий. Поблагодарив их, фараон пожелал остаться один, чтобы на досуге иметь возможность поразмыслить о судьбах мира. Но и тут его одиночество нарушили, доложив, что наследник хочет говорить с ним. Пентсуфр недовольно поморщился и объявил, что будет молиться и не желает видеть никого, включая и наследника, в течение трех дней.
Трое суток он не допускал к себе сына, и тот так и не узнал, где находится Наталис.
