о нем плохо.
Но я-то знал: ошибалась она, пытаясь оправдать волка, вполне овладевшего искусством лисицы. Да и она, в чистоте и невинности своей, не могла знать о тех силах, что сокрыты до поры в ее теле. Но ведомо было мне: настанет час, и ей придется призвать на помощь все силы, но и это не поможет… Я взял ее за руки и потребовал от нее клятвы, что она скорее бросится в воды Черного озера, но не отдаст себя в руки Рохусу. Но Бенедикта ничего не ответила. Она молчала и только глядела мне в глаза вопросительно и так печально, что невольно сердце мое переполнилось грустью – я знал ее невысказанный ответ. Я отшатнулся от нее и пошел прочь.
XXXIII
О, Господи! Ты направлял меня – к чему же ты меня привел? В тюрьму для закоренелых преступников, где я, осужденный убийца, жду, как завтра на рассвете меня поволокут на казнь, подведут к виселице и повесят! Поскольку тот, кто лишил человека жизни, должен быть уничтожен – так гласит закон Божий и закон человеческий.
В этот день – последний в своей жизни – я попросил разрешения писать и дать мне перо и бумагу, и мольба эта была услышана. Во имя Господа и во имя истины я хочу рассказать, как все случилось.
Оставив Бенедикту, я вернулся в свою хижину. Собрав немногочисленные пожитки, стал ждать провожатого. Но он не приходил: значит, мне предстояло провести еще одну ночь в горах. Я не находил себе места. Обитель моя казалась мне слишком тесной, а воздух в ней слишком горячим и спертым, чтобы им можно было дышать. Я вышел наружу, лег на землю и глянул в небо – черное, сверкающее звездами. Но душа моя была не на небесах, а в маленькой хижине на берегу Черного озера.
Внезапно я услышал слабый, отдаленный крик, и мне показалось, что это человеческий голос. Я выпрямился и прислушался, но было тихо. Быть может, подумал я, это крик какой-то ночной птицы. Я собирался прилечь вновь, когда крик повторился, но теперь он доносился с другой стороны и был другим. И это был голос Бенедикты! Он прозвучал снова, и теперь, казалось, струился прямо из воздуха – звучал с небес над головой и отчетливо произносил мое имя, но – о, Матерь Божья! – что за мука слышалась в нем!
Я вскочил на ноги и бросился к краю обрыва.
– Бенедикта! Бенедикта! – закричал я во весь голос.
Но молчание было мне ответом.
– Бенедикта, дитя мое, я иду к тебе! – закричал я снова.
С этими словами, не разбирая дороги, я бросился в темноту к тропе, что ведет к Черному озеру.
Я бежал, спотыкаясь и падая, ударяясь о камни и стволы деревьев. Ноги мои были разбиты, а руки исцарапаны до крови, одежда порвана, но не это сейчас тревожило меня. Бенедикта! Она была в опасности, и только я один мог спасти и защитить ее. Я бежал, не останавливаясь, до тех пор, пока наконец не очутился на берегу Черного озера. Но возле ее жилища все было спокойно, изнутри не доносилось ни звука, малейший лучик не пробивался сквозь щели дверей и ставней; все дышало умиротворением.
Я ждал долго, но ничего не менялось, и я ушел. Стало ясно, что голос, звавший меня, не принадлежал Бенедикте, но злому духу, который, в моей глубокой скорби, еще и глумился надо мной. Я собирался вернуться в свою хижину, но, словно ведомый некой невидимой, властной рукой, направил свои шаги в другую сторону, и хотя теперь знаю, что она вела меня к смерти, – то была воля Господа нашего.
Так шел я, не сознавая, куда иду, и не в силах разглядеть под ногами ту тропу, по которой следовал. И так продолжалось до тех пор, пока я не очутился на краю обрыва. Вдоль него, прижимаясь к скальному откосу, вилась вверх узкая тропа. Я стал взбираться по ней. Не знаю, сколько времени прошло и сколько было мною пройдено, когда я остановился и посмотрел вверх – там, наверху, на самом гребне, отчетливо очерченный на фоне звездного неба, ясно виднелся силуэт строения. То, что я увидел, ослепило меня подобно вспышке молнии – то был охотничий дом, где остановился сын управляющего рудниками, а это – тропинка, по ней он ходил на свидания к Бенедикте. О, милосердный Боже! Конечно, Рохус пользуется этим путем, у него просто нет другой дороги. Я должен встретить его здесь.
Я отступил в тень и стал ждать, размышляя о том, что я скажу этому человеку, и умолял Господа даровать мне такое вдохновение, которое сможет дойти до этого сердца и свернуть его с пути зла.
Минуло много времени. Наконец я услышал, как он идет по тропе вниз. Я слышал, как из-под ног у него срываются камни и несутся с грохотом по склону и падают в озеро далеко внизу. И тогда я стал молить Бога: если не удастся мне смягчить сердце юного мерзавца, в твоей власти, о Господи, сделать так, чтобы он оступился и пал вниз, как падают камни, выскальзывая из-под его ботинок, ибо это лучше – пусть он умрет внезапно, без причастия и раскаянья, и сгинет его душа навеки, нежели он останется жить и погубит душу невинной девы…
Тропа делала поворот там, где я спрятался, и Рохус, вывернув из-за угла, остановился. Я вышел из тени на залитую лунным светом тропу. Он признал меня тотчас и презрительно спросил меня, чего я хочу.
Я отвечал ему смиренно и объяснил, почему преградил путь его. Я просил его, чтобы он повернул назад и возвращался. Он принялся смеяться надо мной и осыпать бранью.
– Ничтожный червяк, – сказал он, – почему ты все время лезешь в мои дела? Уж не потому ли, что твои белые зубки и ласковые черные глазки покорили местных дурочек? И теперь ты вообразил себя мужчиной? Забыл, что ты монах, да? Дурак! Женщины обращают на тебя внимания не больше, чем на козла!
Я просил перестать браниться и выслушать меня. Я опустился перед ним на колени и умолял проявить уважение не ко мне, но к моему сану и оставить Бенедикту в покое. Вместо ответа он поднял ногу и толкнул меня в грудь – я упал. Более я не мог сдерживаться. Я вскочил на ноги и назвал его грубияном и разбойником.
Тогда он выхватил из-за пояса кинжал и бросился на меня со словами: «Сейчас я отправлю тебя в преисподнюю!»
Но я был проворнее – рука моя метнулась к запястью его руки, сжимавшей кинжал, и выбила клинок; он упал на тропу позади меня.
– Без оружия! – закричал я. – Мы будем драться насмерть – на равных и без оружия, а там пусть Господь нас
