— Чтоб у нас все получилось! — сказал я тост.
— И, чтобы нам за это ничего не было! — дополнил он.
— Точно.
Мы помолчали немного. За окном шел нескончаемый дождь, Линекер от души веселился, морская тоска заглянула к нам в глаза: где-то за тридевять земель наши семьи, возвращение к которым еще, ох, как не скоро.
— Знаешь, я тут подумал, — проговорил задумчиво старпом, — если завтра администратор все-таки выставит нам счет за выпитое сегодня вино, то эту гостиницу будут покидать два разбитых сердца.
— Точно, — откликнулся я, — а в гостинице останется одна разбитая рожа.
20
Я смотрел футбол до тех пор, пока не заснул на мягком диване. Саша давным-давно ушел к себе в апартаменты, несмотря на совсем еще непозднее время. Меня тоже порядком разморило, поэтому даже интереснейший обзор футбольных страстей не смог удержать от объятий Морфея.
Проснулся уже ночью, около двух часов. Долго лежал, пытаясь осознать: где я, кто я? Вокруг темнота, только отсвечивает разными цветами телевизор. Сон, приснившийся перед пробуждением, вращался в голове, как карусель, мешая восприятию реальности. Наконец, сфокусировавшись на экране, узнал хитрую физиономию Пеле, вещающую на весь мир, какой он дартаньян. Не, на такие подвиги я еще не созрел, чтоб посреди ночи созерцать скупые кадры кинохроники. Вот если бы нашего Воронина показали, как он пытался, но не успел превзойти великого бразильца, я бы смотрел с энтузиазмом.
Поэтому я вяло помылся и осторожно, чтоб не спугнуть дремоту, завалился на свою кровать. Но неожиданно вспомнилось, что мне только что снилось. Заурядный кошмар, который никогда не видят девушки: я снова оказался в армии. Прошло уже пятнадцать лет, как я гражданский человек, но нет-нет — и приснится такое.
Все мои попытки объяснить, что я уже отдал весь свой долг перед Родиной, не обращают на себя внимание. Снова стою в строю рядом с армейским товарищем Максом, слышу приказы прапорщика Мусы, отданные каркающим голосом, гляжу в безумные глаза майора Насакина. И понимаю, что все это — сон, но начинаю страшно волноваться оттого, что не могу подсчитать, сколько же мне здесь снова трубить. Кошмар! Воодушевляет только то, что теперь он меня радует своим появлением все реже и реже.
Однако, укутавшись одеялом в уютной постели, в темноте и полнейшей тишине, желание заснуть как-то улетучилось, сколь угодно держи глаза закрытыми. Растревоженный видениями прошлого, поневоле начал вспоминать суровую армейскую действительность.
Было много забавного в моей службе, много трагичного, но я тогда был совсем молод и наивен, поэтому все плохое легко переходило в разряд вещей, не заслуживающих внимания, а хорошее воспринималось, как закон жизни.
Но однажды, «по молодости», то есть, отслужив всего-то полгода, стоял в наряде по роте. Бывал в нарядах и раньше, довелось регулярно хаживать в них до самого дембеля, но тот был особо памятен мне. Впрочем, не только мне, но и всей нашей части.
Служил я в секретных войсках под названием РВСН (ракетные войска стратегического назначения), военными тайнами не обладал, да и не стремился. Но почему-то мне казалось, что в такого рода частях должны были служить достаточно надежные товарищи. Наподобие нашего призыва из ленинградских вузов: из моего родного ЛИВТА (института водного транспорта), из «макаровки» (высшего морского училища), из техноложки, военмеха, ЛАТУГА (авиационно-технического училища гражданской авиации), ЛИТМО (института точной оптики и механики) и некоторых других уважаемых заведений. На всю дивизию нас набиралось от силы четыреста человек. Остальные миллионы были из Чечено-Ингушской АССР, Азербайджана, Казахстана, Узбекистана и даже Сванетии. Вот это было круто!
Попал я в наряд с гордым грозненцом Юлием. Он был из стаи самых козырных воинов, тех, кто был таковым от рождения. Перед ними склоняли головы некоторые удрученные армейским бытом ребята из деревень Тамбова и Воронежа. Но никогда — питерцы! Мы в большей своей части были несгибаемыми.
Этот Юлий попытался самоутвердиться: хоть мы были и одного призыва (а это было немаловажным фактором), имели в наряде одинаковый статус дневального, но он отказался вместе со мной тереть тряпкой пол казарменного умывальника и туалета. Причем, старательно подобрал слова для объяснения своего поступка. «Волки не могут равняться шакалам, мужчины не могут уподобиться рабам». В подтверждение слов запустил в меня поломоечной тряпкой. Я успел спрятаться за дверью, поэтому брызги окропили всю дневальную комнату, включая самого гордого «чученца». Ему это явно не понравилось. Следует отметить, что время было дообеденное, поэтому дежурный по роте преспокойно почивал, передав штык нож дневальному. Не мне, а Юлию, чтоб быть на хорошем счету у «чученской» диаспоры.
Я тоже не собирался скрываться в помещении умывальников, поэтому тряпка еще не успела сползти на пол, а я уже ворвался к тумбочке. Пред взором моим предстал с оголенным штык — ножом обрызганный с ног до головы мой коллега по наряду. Взгляд его был мутным, и чувства понимания и доброты в нем я не обнаружил.
— Что, — говорит, — совсем страх потерял?
И сунул мне ножиком в лицо. Иногда в подобных экстремальных ситуациях во мне просыпаются, к счастью, скрытые инстинкты. Вот и на сей раз мне повезло, потому как без единой мысли в голове я уклонился, сделав шаг вправо. И сразу без размаха сунул моему оппоненту правым кулаком в перекошенное лицо. Вложил в удар весь свой вес и всю радость освобождения от злости, скопившейся за долгие месяцы безумной армейской действительности. Классическим мой свинг назвать было нельзя, но достиг он цели однозначно. Юля кульком осел под тумбочку, не выпуская, однако, штык-нож из цепких рук. Тогда, стоя над его телом, я на минуту подумал, что в этом уроде меня раздражало всегда все: как он по-крысиному ест хлеб, как обо всем и всегда авторитетно говорит, как гнет спину перед нашим прапорщиком Мусой, как издевается над безропотными духами.
Но все-таки я не боксер и никогда им не был, потому, как он начал подыматься на ноги, не утратив воинственный пыл. Бровь я ему несколько переместил на лице. Теперь она висела где-то над переносицей, обильно поливая кровью орлиный нос. Нож начал описывать дуги передо мной с угрожающей быстротой. Мне ничего не оставалось, как отпрыгивать назад. Но наш танец не мог продолжаться бесконечно — рано или поздно сзади должна была материализоваться стена. Единственным выходом в создавшейся ситуации я видел отточенный удар ногой, к чему уже был готов, но тут открылась дверь, и к нам вошел энергичный сержант Чеботарь. Он слыл у нас отъявленным горлопаном, которому подрать горло было за радость. Вот и сейчас, мгновенно оценив обстановку, он извлек из себя звук, будто поблизости трогается паровоз.
