Читаем без скачивания Крымскй щит - Юрий Иваниченко

Гул приблизился и замер — колонна остановилась перед мостом. Тут же донеслись три винтовочных выстрела, а затем хлопнул гранатный разрыв. И почти сразу же заревели моторы.

Все замерли, как оцепенели; и вдруг Володя крикнул срывающимся голосом:

— Да не пустим их, гадов! — и, подхватив наперевес хачаридиевскую «шкоду», побежал навстречу шуму, к невидимому ещё мосту.

И без команды, нарушая только что принятый план — атаковать только после взрыва, — два десятка партизан бросились вперед.

Первым на их пути был пост полицаев — хибарка, навес и небольшая вышка. Партизан здесь явно не ждали, а первые же выстрелы и очереди из автоматов оказались убийственными. С вышки не раздалось ни выстрела — обоих полицаев срезал Саша одной очередью, замертво свалились и оба «курильщика» под навесом, и только из домика кто-то попытался отстреливаться, да лохматая караульная овчарка металась какое-то время, то зло скалясь на стремительно набегающих партизан, то оборачиваясь к убитому хозяину.

Она ещё была жива, визжала и скулила, и пыталась дотянуться зубами до простреленного бока, когда ахнул сдвоенный взрыв и над деревьями взметнулся столб дыма и какие-то ошмётки. И через мгновение, захлёбываясь в стремительном лае, загремела «пила Гитлера».

— А ну, давай туда! — крикнул Коля-морячок и первым бросился к мосту.

Володя, с тяжёлой для него и неудобной «шкодой», сначала чуточку отстал, а затем, повинуясь какой-то неясной догадке, свернул налево, продрался через кусты и выбрался к самому берегу примерно в тридцати метрах от моста.

«Бык» — средняя опора — был срезан двойным взрывом. Железобетонное полотно хотя не развалилось, но выгнулось и наискосок свалилось в речку.

И у нижней части этого «наискосок», там, где клокотали и напирали короткие студёные волночки, в самой что ни есть беспомощной позе, гусеницами и колёсами кверху, друг на дружке лежали большой угловатый бронетранспортер и танкетка Т-1.

Ещё один бронетранспортер каким-то чудом не упал, удержался задними колёсами, зато щелястое его рыло висело в трёх метрах над водой; несколько немцев уже сумели выбраться из нелепо висящей машины на левый берег, двое ещё выбирались.

Вот по ним и резанул Володя из «шкоды», и метко: оба свалились куда-то в передок бронетранспортёра.

И тут же справа донеслось «ура» и, перекрывая грозный лай МГ-42, застрочили автоматы и захлопали винтовки.

Предмостное укрепление на правом берегу, которое сейчас штурмовали партизаны, с того места, где оказались «кубанцы», не было видно. А вот левый берег просматривался прекрасно: и оба пулемётных гнезда, обложенных мешками с песком, и окопчики, куда попрыгали уцелевшие фрицы. Пацанов немцы, похоже, не успели разглядеть или не сразу оценили угрозу.

Такие вещи в бою даром не проходят. Фланкирующий пулемёт и три автомата с расстояния чуть больше трёх десятков метров — это вещь смертельная, даже если стрелки не самые лучшие. Ближний к «кубанцам» фашистский пулемёт замолчал, его ребристый ствол задрался в небо; и как минимум трое фрицев дёрнулись и провалились на дно окопов, а ещё трое перестали стрелять и спрятались.

А вот до дальнего пулемёта на левом берегу достать вроде не получалось.

Володя, быстро — почти по-хачаридиевски — сменив магазин и передёрнув затвор, сошёл в воду и, удерживая равновесие, высунулся из-за берегового выступа.

Тут же по воде резанули фонтанчики густой автоматной очереди.

Володя отпрянул, но через миг опять чуть высунулся и почти вслепую разрядил полмагазина.

Отпрянул, вновь высунулся и тут же спрятался; немецкий автомат конечно же пролаял, но коротко, всего три выстрела.

Вот тут-то Володя высунулся ещё раз и уже прицельно ударил по ближнему окопу правого берега, где фриц как раз перезаряжал свой «рейнметалл».

— Выше бери, мать твою! — вдруг совсем рядом раздался крик.

На мгновение для Володи и для всех «кубанцев» перестал существовать грохот ожесточённого боя и понимание смертельной опасности.

— Христаради! — завопили они в четыре глотки.

Это и в самом деле был Сергей.

Синий, как покойник, со струйкой крови, выбивающейся из уха, цепляясь ободранными руками за ветки и камни, по самой кромке, по пояс в быстрой воде он пробирался к ним.

Добрался до выступа и, пытаясь обогнуть его, едва не упал. Но не упал — подхватили, вытащили на берег.

Толик, единственный, кто оказался в стёганке (остальные — в рубашках и гимнастёрках), мигом сбросил ватник и попытался укрыть Хачариди; но Сергей, не произнеся ни слова, перехватил стёганку и надел как следует — в рукава, даже застегнул на крючок. Затем решительно взял у Володи «шкоду», сунулся к выступу — и только тут обмяк и непременно бы свалился в воду, если б пацаны не поддержали — оттащили к обрыву и то ли тепла ради, то ли от пуль прикрывая, прижали его спинами.

А тем временем пятеро партизан во главе с Колей-морячком (остальные десять, в том числе Айдер, второй хачаридиевский оруженосец, остались лежать, срезанные пулемётным и автоматным огнём) добрались до окопов и ещё не подавленного пулеметного гнезда.

Через три минуты в живых от них осталось четверо, все раненые, Саша — тяжело, но и от фрицев на этом берегу — никого. Только из обложенного мешками с песком гнезда на том берегу бил и бил короткими прицельными очередями МГ-42.

А в нишке окопа, рядом со срезанным Володиной очередью автоматчиком, прямо как по уставу, лежали три ручные гранаты.

Матерясь й сдавленно постанывая, когда приходилось опираться простреленной левой рукой, главстаршина Игнатьев дополз до края мелкой траншеи и, не вставая, бросил через речку гранату.

Она не долетела метра три, упала на бетонное полотно, ещё раз отскочила и взорвалась, рассадив гусеницу перевёрнутой танкетки.

Пулемётчик тут же прочесал очередью поверх траншеи, откуда вылетела граната, и замер, выжидая.

— Вот ведь паскуда, — посетовал Игнатьв; потом выдернул чеки обеих гранат, вскочил и бросил их в направлении пулемётного гнезда.

Упасть в траншею он не успел: две пули просекли форменку. Но эта очередь оказалась последней: гранаты взорвались с интервалом в четверть секунды и обе — в огороженной мешками огневой точке.

Укрывалось в ней четверо фрицев. Все там и остались.

… Спустя сорок минут из Белокаменска прикатили два мотоцикла и тяжёлый грузовик с автоматчиками. Картина была ясна: взорванный мост, разбитые пулемётные гнёзда, безвозвратно утраченные танкетка и один бронетранспортёр. Второй удалось вытащить.

На правом берегу всё было тихо. Переправляться в сумерках герр лейтенант счёл нецелесообразным, а к утру туда, на правый берег, подоспели передовые группы зондеркоманды, которая шла по следу партизан, и сапёры навели временную переправу.

Следы боя и тела своих солдат убрали, но никакого представления о том, сколько было партизан, каким оружием они действовали и в какую сторону ушли, составить не удалось. Один-единственный автоматчик, который уцелел в предмостном укреплении на левом берегу, оказался контужен и ничего толком сказать не смог.

…На запасную базу мы добирались четыре дня. Припасов почти не оставалось, рация тоже оказалась повреждена, раненых стало вдвое больше, а тех, кто мог нести, помогать и держать оружие — осталось куда как меньше. Есть было нечего, и пришлось собирать орехи, дикие яблоки и тёрн. Голод принуждал острее всматриваться во всё, чтобы хоть чем-нибудь поживиться. Встречались погашенные костры, и ребята долго и тщательно изучали и расследовали, определяли, кто их жёг — немцы или партизаны, татары-добровольцы или румыны, много ли было людей у костра? Приметы попадались всякие. Если вокруг валялись консервные банки, то это значило, что возле костра были оккупанты. Об этом же говорили и пуговицы, и пустые пачки от сигарет, и патроны, и гильзы, и следы от кованых подошв, и окурки. Кроме того, их костры были недалеко друг от друга и от просек. Пепел же, который встречался в глубине леса, говорил о том, что костер жгли партизаны, или, во всяком случае, не фашисты, которые обычно в лес не углублялись. У партизанских костров попадались окровавленные бинты или оторванные от белья рукава, подолы рубах. Окурки попадались редко и встречались то из бумаги газетной, то из листков, вырванных из книг. По цвету этих клочков определяли, как давно или недавно жгли костёр. Если же окурок был не с конца сожжён, то в нем оказывался обычно не табак, а махорка самосада или же труха от тёртого листа, которая прилипала к бумаге. Такие окурки потрошили, ссыпали вместе и курили сами. Чтоб не распылять на несколько самокруток, делали одну большую и курили по кругу.

У партизанских костров поживиться было нечем, а вот у немецких иногда попадались консервные банки, в которых когда-то были мясо, рыба или ещё какой-нибудь продукт. Их собирали, кипятили в них воду и сливали в общий котелок, ещё раз кипятили и выпивали…