Читаем без скачивания Цветы на нашем пепле. Звездный табор, серебряный клинок - Юлий Буркин

— Как стрекоза! — с раздражением в голосе заверил Рамбай. — Ну, давай же, непокорная жена, неси мне быстрее веревку!

Дождь кончился, но оставаться здесь, среди трупов, действительно было невыносимо. Решив отложить погребение погибших на завтра, лишенные влагой возможности лететь Рамбай, Ливьен и Сейна волоком тащили запеленутого в чехол Лабастьера к присмотренному Рамбаем дереву. На счастье, оно было не так уж далеко. К чехлу Рамбай привязал еще и чудом не сгоревший легкий мешок сухого хвороста.

Пленного они с собой не взяли, оставив его в лагере жестко прикрученным связанными руками к крепежному буравчику одной из сгоревших палаток. Сперва Ливьен была против этой меры, боясь, что кто-то из нападавших все же сумел уцелеть и теперь, вернувшись, освободит их пленника. И тогда их станет уже двое. Но Рамбай еще раз повторил, что махаонов больше нет. Он пересчитывал. А Ливьен уже не один раз убеждалась, что многих бед можно было бы избежать, если бы она безоговорочно доверяла его интуиции, чутью и опыту.

Когда добрались до дерева, Рамбай вскарабкался по мокрой коре вверх (только дикарь, всю жизнь проведший в лесу, был на это способен), а затем сбросил вниз конец прихваченного в лагере хитинопластового шпагата.

Сперва наверх был поднят хворост, затем, когда Рамбай вновь сбросил шпагат, им вокруг пояса обвязалась Ливьен. По ходу ее подъема Рамбай выбирал шпагат, все время держа его в натяжении. Продвигалась она медленно, несколько раз, поскользнувшись, срывалась и повисала, как паук на своей нити. Но Рамбай держал крепко и даже ухитрялся понемногу подтягивать ее наверх.

Насквозь промокшая, исцарапанная и перемазанная смолой она, наконец, в изнеможении распласталась на полу дупла. Знакомый тревожный запах пощекотал ей ноздри.

— Тут что, живет лесной кот? — испуганно спросила она Рамбая.

— Нет. Кот здесь бывает. Сейчас дождь, он не придет.

Стало ясно, что засиживаться на новом месте не придется, хотя Рамбай и добавил успокаивающе:

— У нас будет огонь. Кот боится.

Вдвоем они втянули наверх думателя, а затем к ним присоединилась и Сейна — бледная, с всклокоченными волосами и горящими, почти безумными, глазами.

Лишь появившись в новом жилище, она тут же кинулась к Лабастьеру, развернула чехол и, как всегда после его транспортировки, припала к надлобью.

Ливьен было больно видеть, как думатель буквально высасывает из ее подруги последние силы. Но… В конце концов, она — мать, и не Ливьен было решать за нее, что отдавать, а чего не отдавать своему, вновь отвратительно пахнущему от страха, чаду…

Дупло было довольно просторным. Рамбай развел небольшой костерок. Сейна, закончив свою миссию, отползла от думателя и лежала теперь поодаль, свернувшись клубком.

Ливьен колотил озноб, и огонь все никак не мог согреть ее. Она пыталась уснуть, но перед глазами снова и снова вставали эпизоды боя и еще более страшные картины его последствий. Раздавленная Ферда, сгоревшая заживо Иммия, Инталия с кинжалом в горле… Каждую из них она по-своему любила; пусть это и не проявлялось внешне, но каждая была близка ей…

Рамбай погладил ее волосы, но Ливьен это было почему-то неприятно, и она отстранилась. Она словно чувствовала вину за то, что жива, что сидит в тепле, рядом с любящим ее самцом, когда там, на поляне, лежат их окоченевшие трупы. Ей было плохо, но она не позволяла себе глушить эту боль.

Она снова села. Она не могла лежать. Рамбай хмуро глянул на нее, потом достал откуда-то из-за пояса небольшой мешочек и, высыпав из него на ладонь щепотку светло-коричневого порошка, поднес к ее лицу:

— Вдохни носом.

— Что это?.. — не столько на самом деле интересуясь или опасаясь, сколько чисто рефлекторно, спросила она.

— Сделай глубокий вдох, — повторил Рамбай, подставляя ладонь к самым ее ноздрям.

Запах был сладковатый, незнакомый, какой-то ОПАСНЫЙ. Но ей было все равно. И она изо всех сил шмыгнула носом.

Ей показалось, что от неистового жжения, сперва опалившего слизистую оболочку, а затем переметнувшегося в грудь и живот, глаза выходят из орбит. Дыхание сперло. Одной рукой она схватила себя за горло, силясь сделать хотя бы один вздох, другой сжала лоб, боясь, что голова расколется от вспучившегося изнутри болезненного напряжения… Она и не заметила, что нечаянно активировала этим Камень диадемы.

…Она неслась через спиральный тоннель, не касаясь его синих флюоресцирующих стенок. Она не могла касаться их уже потому, что ей было нечем сделать это: у ней не было ни рук, ни ног; вообще не было тела. Оно осталось где-то в далекой прошлой жизни, и там (Ливьен как бы ПОМНИЛА это) оно билось в безудержном, разрывающем легкие кашле. На самом же деле сейчас Ливьен мчалась в синем сиянии — выше и выше. Внезапно что-то лопнуло, и она выплеснулась в темное небо, высоко над тучами, в зеленовато-серебряный свет луны.

«Куда?» — спросила душа Ливьен сама себя.

«Конечно же, домой!»

И она, усмехнувшись от ощущения своего могущества, в один миг пронзила расстояние отделяющее ее от Города.

Свободно проходя через уличные перекрытия, она нырнула в материнское гнездо, в свою спальную ячейку и не узнала ее. Другие предметы, другие цвета и запахи. В обширном гамаке дремлет незнакомая пожилая бабочка.

«Для Совета я — мертва, и мое гнездо отдали кому-то другому, — догадалась Ливьен. — Но что они сделали с мамой?..» Она метнулась в средний ярус Совета и оказалась в смотровой палате Гильдии, о которой прежде не имела представления. Несколько бабочек сидели тут за овальным столом-пультом. Одна из стен помещения светилась бирюзой Камня. И она увидела огромное, в полстены, испуганное лицо Рамбая, а за ним — освещенные пламенем костра неподвижные фигуры Сейны и Лабастьера.

Миг тянулся и тянулся. Время остановилось, картина застыла и не менялась. Час, два, три… Она хотела закричать, но сумела издать лишь слабый стон… Но и его хватило для того, чтобы уничтожить это странное видение. Оно лопнуло, разбрасывая вокруг разноцветные искры… Ее сознание в один миг проделало обратный путь. И Ливьен открыла глаза.

Лицо Рамбая, склоненное над ней, было именно таким, какое она видела там… Где?.. Видела?..

Она осмотрелась.

— Сколько я..? Сколько прошло времени?

— Минут десять.

— Что это было? Что ты мне дал?

— Сушеный сок гриба пейота.

Ливьен ничего не знала о таком растении. Но дело было не в названии.

— Наркотик? У нас за это карают смертью.

— А у нас — изгоняют из племени. Но этим же жрецы лечат тех, кто без причины захотел умереть.

Ливьен прислушалась к себе. И неожиданно обнаружила, что ее депрессию сняло, как рукой.

— Рамбай беспокоился, что дал тебе слишком много.

— Нормально, — покачала она головой. И почувствовала, что ужасно хочет спать. Она устала. И это была НОРМАЛЬНАЯ усталость, и это будет НОРМАЛЬНЫЙ сон. Сейчас — получится. Она хотела сказать что-то еще, но не нашла в себе сил шевельнуть губами. И смежила веки.

Она ощутила, как Рамбай поцеловал ее в лоб и чуть-чуть улыбнулась в ответ, не открывая глаз.

Что же она видела только что? Сновидение? Или ее душа действительно совершила путешествие домой — в Город маака? Завтра она поподробнее расспросит Рамбая о свойствах этого странного порошка. А сейчас — спать, спать и спать. Спать, спать и…

10

«Подскажи, как найти то, что спрятал мрак

В миг рожденья у нас внутри?»

Чтоб запутать нас, хитроумный враг

Подарил нам глаза свои.

«Только Мать-первобабочка знала КАК…

Мы — осколки ее любви».

Утро было таким свежим, таким солнечным, что пробудившись, Ливьен не могла заставить себя поверить, что все происшедшее накануне — не болезненный кошмар. Но проснулась она не в лагере, а в дупле, и тело слегка ныло от вчерашнего напряжения и ссадин…

Рамбай встал еще раньше: над костерком, распространяя аппетитный аромат, шкворчали прутики с мясом какой-то гусеницы или улитки. Сам он колдовал возле. А поодаль лежала кучка орехов и ягод.

Пожелав доброго утра, Ливьен подошла к краю дупла, повернулась и раскрыла крылья, так, что они оказались снаружи (внутри дупла ей не хватило бы места). Все в порядке, они обсохли, можно летать. Более того, во время всех ее вчерашних падений каучук, когда-то наложенный Рамбаем на трещину, почти полностью счистился. И стало ясно, что он уже и не нужен — ткани срослись.

Она подсела к огню возле Рамбая, и он снял с ее крыла остатки клея.

Перед Лабастьером, который, успокоившись, не распространял больше неприятный запах, лежал нетронутый кусок мяса. Видно, и думатель вчера вымотался до предела.

Спала и Сейна. Но ее пришлось разбудить: Рамбай и Ливьен собрались отправиться в разгромленный лагерь — похоронить убитых, очистить поляну от «мусора», забрать пленника и все, что может пригодиться. Рамбай хотел идти один, однако Ливьен сумела убедить его, что лучше знает снаряжение. Но главной ее целью было — лично отдать последний долг погибшим. Хотя и не с прежней остротой, но нелогичное ощущение вины за то, что она жива, продолжало мучать ее.