Читаем без скачивания Сорок третий - Иван Науменко

С этими словами Вакуленка обнимает Лавриновича, целует в губы, а затем мгновенно, одним духом опоражнивает свой стакан.

Рукоплескания. Объятия. Поцелуи... Некоторые, не стыдясь, тыльной стороной ладони смахивают слезу.

Следующий тост произносит Лавринович. Он благодарит за доверие, говорит о том, что партизанских заслуг не имеет, но постарается приобрести. Момент подходящий, и Лавринович сообщает — наиболее достойные партизаны будут представлены к наградам, даже к присвоению воинских званий.

Официальная скованность рассеивается, по застолью из края в край переливается возбужденный гомон:

— Сергей Кондратович, аэродром в Заречье на нашей территории, а оружия получаем очень мало; Шесть автоматов на бригаду...

— Железную дорогу на Жлобин надо раскидать. Тогда будет сплошная партизанская зона...

— Как понимать о погонах, товарищ секретарь?

— Федор Бумажков пошел в армию одновременно с вами. Может, что слышали о нем?

Лавринович отвечает, рассказывает, на минуту наступает тишина, потом — снова вопросы.

Хорошее получилось застолье, и разговор хороший. Впервые за долгие месяцы сошлись самые известные в районе люди, которых подняла на гребень волна военного лихолетья. Не известные, не прославленные ранее, они вынырнули, точно из темноты, и теперь сидят за одним столом с человеком, который не только наделен высокой партийной властью, но еще и генерал. Может, даже немного завидует им этот свойский, нечванливый и, видно, неплохой генерал, хотя неизвестно пока, какие он битвы выиграл. А они выиграли — и знают это сами. Незаметные работяги, скромные труженики низового — районного, сельсоветского — звена, вчерашние бригадиры, колхозники, учителя, командиры-окруженцы, они в годину опасности, которая нависла над их страной, нашли силу без команды и приказа повести за собой других. Имена их на устах старожилов лесного болотного края. Они его герои.

Вакуленка с Михновцем вышли во двор проветриться.

— Секретарь неплохой, — прислонившись спиной к забору, говорит Вакуленка. — Я его до войны знал. Песочил меня в сороковом году за срыв плана по льноволокну. Очень туго было тогда с трестой. Оршанская фабрика стала. А теперь я его когда-нибудь пропесочу. Мог же тут остаться, как минские, гомельские обкомовцы. Так он еще Бумажкова потянул. Спасибо, что бригаду дал. Двум медведям, брат, в одной берлоге тесно. Спрошу когда-нибудь.

— Не спросишь! — Михновец захохотал. — Мне рассказывали — наводит относительно тебя справки: сколько пьешь, с какими бабами спишь. Прижмет будешь как мышь под веником.

— Мышью я не был и не буду.

Ночь дышит теплым ветром. Капает с крыш, пахнет мокрым деревом.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

I

Своим переводом в Мозырь Эрна Турбина обязана генералу Фридриху. Дней через пять после Нового года он появился в сопровождении двух майоров и капитана-адъютанта. Без стука открыв дверь, стремительно ворвался в общую канцелярию. Турбина сидела за столом, разговаривала по телефону. В тот момент, когда стройный, моложавый, хоть уже совершенно седой генерал входил в кабинет гебитскомиссара, а она уловила на себе его острый, как гвоздь, взгляд, опустила глаза.

Генерал у комиссара задержался недолго, не более четверти часа. Но Турбина успела за это время, как бы что-то предчувствуя, подвести карандашиком брови, попудриться, подкрасить губы.

Выйдя из кабинета, генерал остановился напротив нее.

— Фольксдойч? — резко, гортанно спросил он и снова пронзил ее стальным взглядом серых, слегка выцветших глаз.

— Немка, — на этот раз Турбина выдержала генеральский взгляд.

— Как попали в Россию?

— Мой отец — инженер. Работал по контракту в Донбассе.

— Работать в моей канцелярии согласны? Мне нужны немцы, которые знают край, население.

За спиной генерала навытяжку стоит гебитскомиссар, прищурив левый глаз, чуть заметно подмигивает — соглашайся. Свет генеральского расположения в зависимости от ее согласия или отказа, видимо, может пролиться и на особу самого комиссара.

— Я согласна, господин генерал. Но у меня двое детей, мальчиков. Обязанности матери...

— Капитан, — генерал даже не повернул головы, — запишите. Квартиру для фрау...

— Турбина, — подсказывает переводчица.

— Для фрау Тюрбин, — как все немцы, генерал переиначил ее фамилию. Как можно лучшую. И все остальное. Вам недели на сборы хватит?

— Спасибо, господин генерал. Не нахожу слов, — слабый румянец заливает щеки переводчицы.

Генерал в легком поклоне склоняет голову, козыряет гебитскомиссару, круто повернувшись, чеканя шаг, идет к выходу. Вся свита, как бы повторяя каждый генеральский жест, устремляется следом за ним.

В Мозыре Турбиной выделили отдельный домик. Он стоит на горе, окружен яблоневым садом, прямо из окон открывается красивый пейзаж: заснеженные заприпятские луга, далекий темно-синий сосняк.

В городе штабы тыловых служб, окружные гражданские учреждения. Поскольку в военные городки Козенки, Мышанки, в казармы Горбылевского пехотного училища прибывают на пополнение воинские части, в самом городе оборудовано что-то наподобие военного офицерского санатория. Офицеры катаются с гор — а в Мозыре именно горы — на лыжах, вечером заполняют казино и ресторан.

Выехав из Горбылей, Турбина вздохнула с облегчением. Последние месяцы сидела там как на угольях. Там знакомые — они так или иначе знают ее по школе, слышали о муже; не могли остаться не замеченными ее свидания с Фрицем Зонемахером. Тодтовский инженер, пожалуй, то главное, что заставило Турбину согласиться на поспешный переезд в Мозырь.

Установив связь с партизанами или с людьми, которые им помогают, он решительно, немилосердно оттолкнул ее от себя. Известно, про свою работу она ему не сказала ничего, это его не касается! Но ее женскую честь Фриц оскорбил.

Эрна Ивановна никогда не переступала границу между личной жизнью, тем, что касается ее души, сердца, и семейными обязанностями. Хозяйкой в доме, матерью своим детям она была всегда. Может быть, в этом проявился ее немецкий характер, ибо она знает немало русских женщин, которые, полюбив, сблизившись с другим мужчиной, могли ради него забыть все на свете. Она же, наоборот, требовала этого только от мужчины, как бы оставляя за собой права принять или отклонить жертву.

Фриц заставил нарушить правила. Был у нее месяц, когда, униженная, оскорбленная тем, что он избегает даже тайных встреч, она, не находя себе места, пошла от отчаяния на унижение. Подготовила ужин, одела мальчиков по-праздничному, пригласила Фрица на квартиру. Ей хотелось, чтоб он посмотрел, как она живет. Он отказался.

То был безрассудный, отчаянный шаг, но именно с этого момента она стала смотреть на своего избранника критически. Что-то она в нем разгадала.

Он добрый, мягкий, обходительный, но при всех своих положительных качествах, больше чем кого другого, любит все-таки себя. Поэтому так старательно охраняет свою независимость. За сорок лет жизни никто его не тронул, не взволновал. А разве настоящий мужчина не сделает невозможное для любимой женщины?.. Честный бухгалтер, думает она про недавнего любовника. Умеет, как на косточках счетов, отделить хорошие поступки от плохих. Не чувствует, что добро, если посмотреть глазами другого человека, может быть для него злом.

Она, немка, осуждает немцев. Даже лучших из них не может принять, согласиться с тем, как смотрят они на мир.

В Мозыре Турбина ни в какие авантюры ввязываться не будет. Хватит, хлебнула вдоволь. Будет ходить на службу, вечерами сидеть дома. Если пригласил на службу сам генерал, то какой-нибудь скрытый глаз за ней все-таки следит.

Несколько беспокоит переводчицу то, что пошла в генеральскую канцелярию, не поставив в известность партизан. Но если она им нужна, то найдут. Ее новое положение принесет пользу и партизанам.

Все чаще начинает думать Эрна Ивановна о муже. Если жив, если вернется к ней, то свою гражданскую совесть она перед ним оправдает. Остальное ее мало интересует. Научилась жить своим умом. Мальчиков как-нибудь прокормит.

Карту для партизан Турбина делает больше месяца. Такая карта, только значительно больших размеров, висит на стене в кабинете майора Швана, одного из тех, кто приезжал вместе с генералом в Горбыли.

Майор дает переводить Эрне Ивановне разные циркуляры, которые затем перепечатываются на машинке и рассылаются полицейским управам. Карта закрыта занавеской, но бывают моменты, когда майор что-то подрисовывает на ней, и тогда Эрна Ивановна имеет возможность украдкой взглянуть на нее. Один раз, когда майора не было в кабинете, переводчица сама откинула занавеску, хорошенько рассмотрела карту.

Загадочный Топорков, связной по Горбылям, подкараулил Эрну Ивановну прямо на улице. Она чуть не вскрикнула от страха, увидев его в форме немецкого лейтенанта, в хорошо подогнанной шинели, начищенных сапогах. Немецкого языка он не знает, может провалиться каждую минуту. Но Топорков назначил ей на вечер свидание в глухом закоулке, неподалеку от ее дома, и она, дрожа от страха, пришла, принесла карту.