и «Пятницы, 13-го», а Остап, как и его теперешний сосед по кабине, предпочитал боевики. Он просто обжал «Смертельное оружие» с Мэлом Гибсоном и усатым негром, имя которого выветрилось из памяти. Отличное кино. В меру экшена, в меру юмора. Не то политкорректное дерьмо, что сейчас снимают. Еще был отличный «Крепкий орешек» с Брюсом Уиллисом. Помятый жизнью офицер полиции Джон Макклейн против шайки немецких террористов внутри небоскреба «Накатоми Плаза», адреналин, пальба, злодейский злодей Ганс Грубер и в конце, как водится, победа добра над злом. Остап признавал только первые три части «Орешка», дальше пошла какая-то пурга. Особенно та серия, где Макклейн приезжал в Москву, «Крепкий орешек. Хороший день, чтобы умереть» называлась. Реальное днище!
Этот фильм он смотрел уже в кинотеатре. Большой экран, суперзвук, мягкие удобные кресла, но все равно ощущения были не те. В районном видеосалоне, где видак то и дело жевал пленку, а зрители пялились в небольшой экран телевизора, все выглядело покруче! Однако пятый «Орешек» запомнился ему надолго. Он смотрел этот фильм с Джей.
В тот период Остап ходил бобылем, а его подруга юности только что рассталась с очередным парнем, носившим странное имя Ярополк. И однажды они решили по-дружески сходить в кино. А дальше, как водится, поцелуи в темном кинозале, пивко, то-се… Встречались они ровно месяц. Трахались под «Enigma», ходили в киношку, на концерты. Ни о каких обязательствах или серьезных отношениях речи и не шло. Потом Остап улетел на съемки в Болгарию, Джей вернулась к своему Ярополку, и все тихо-мирно закончилось. И никто не знал об их романе, кроме Кабана, которому режиссер как-то проболтался по синей дыне. Но тот клятвенно пообещал держать язык за зубами.
Так вот, на первом свидании Остап и Джей тоже обсуждали, кто же победит в драке: Слай или Шварц. Она топила за Сталлоне, Он — за Арнольда. В итоге победила дружба: решили, что их обоих победит Чак Норрис.
В общем, ответ на вопрос Ржавого выплыл из глубин памяти сразу же. Но он не принял компромиссный вариант и настаивал на выборе из двух предложенных кандидатов.
— Тогда Сталлоне.
— Почему? — искренне удивился Ржавый.
— Ты «Рокки» видел?
— Раз двадцать!
— Вот и думай. Слай отлично боксирует, а Шварценеггер — тупо гора мускул, он только и умеет, что из пулемета по врагам шмалять.
— Логично. Но насчет Норриса я все же не согласен.
— Это еще почему?
— Не выглядит он крутым.
— Вот еще! Чак Норрис настолько крут, что убил Гуфа!
— Кого?
— Проехали, — Остап вытянул шею и радостно добавил. — Вернее, приехали. Вон контейнер.
Грузовик с грохотом остановился. Но стоило всем покинуть машину, откуда ни возьмись нарисовались трое крепких молодчиков. Молодые, бритые наголо, вооруженные карабинами «времен очаковских и покоренья Крыма». На них были черные, наподобие арестантских, робы. Они остановились метрах в десяти и о чем-то перешептывались. Неподалеку стоял их транспорт — телега, запряженная ослом.
— Опа-а, коммуняки! А вы случайно не заблудились? — проговорил один из бритоголовых, жилистый детина с рассеченной бровью.
— А тебя что, здороваться не учили? — спросил Ржавый.
— Здорово.
— И тебе привет, Фунт. Мы за контейнером приехали. Он принадлежит коммуне.
— Неужели? И где на нем написано, что он ваш?
— Слушай, давай не будем ссориться.
— А кто здесь ссорится?
— Ты. Вечно в драку лезешь. Недаром Лаптев тебя из Маяковки выгнал.
— Ваш Лаптев — мозгодуй тупорылый, но ты-то мужик умный, должен понимать, что мы первыми контейнер нашли, а значит, он наш.
— Без обид, Фунт, у меня приказ, и я его выполню в любом случае.
— Беспределом попахивает.
— Я все сказал.
Фунт обратился к своим подельникам.
— Нет, вы слышали?
— Кажется, кто-то слегка обозрел, — прогундосил один из молодчиков.
Остап смотрел на Ржавого и удивлялся. Еще недавно этот рыжий парнишка казался ему чушком, мальчиком на побегушках, но теперь это был совсем другой человек. Волевой и решительный. В его глазах пылал злой огонь, мышцы напряглись. Он был готов в любой момент пустить в ход оружие. Наверное, сказывалось воспитание в суровых условиях Карфагена, где каждый должен уметь постоять за себя и близких. А вот Остап конкретно забздел.
— Ржавый, давай по-хорошему, — предложил Фунт.
Его собеседник прищурился:
— А то что?
Вместо ответа бахнул выстрел, и Скелет рухнул наземь с простреленной башкой. Курок спустил стрелок, залегший на крыше контейнера. Следом чечеткой заговорили остальные три карабина, их жертвой стал Карим. Две пули попали ему в грудь, одна угодила в лоб.
Коммунары и Остап, не сговариваясь, бросились к грузовику и укрылись за кузовом.
— С-с-с крыши с-с-стреляли, с-с-суки, — констатировал Мона.
— Сядьте поближе к колесу и не высовывайтесь, — приказал Ржавый и внимательно оглядевшись по сторонам, задумчиво пробормотал. — В нас они стрелять не станут.
— Это еще почему? — спросил Остап.
— Побоятся попасть в машину. Тачка на Карфагене дюже ценная вещь, они и поцарапать ее не посмеют. Будут нас выманивать.
Ржавый осторожно поглядел под кузов.
— Не видно никого, наверное, за контейнером укрылись, гады, — процедил он сквозь зубы, подкрался к кабине и попытался открыть дверь. — Не открывается. Замок заклинило.
— Меня ранили, — раздался жалобный стон Герпы.
На его животе расплывалось кровавое пятно. Герпа учащенно дышал, прижимая рану левой рукой. Правая, в которой был наган, дрожала мелкой дрожью.
— Дай гляну, — Ржавый приподнял окровавленную руку Герпы. — М-да, дело плохо…
— Я умру? — сипло произнес раненый.
— Что ты! Еще сто лет проживешь!
Конечно же, он врал.
Тут Мона повернулся направо и замер соляным столбом.
— М-м-мертвяк, — проскулил он.
Он увидел труп водилы грузовика. Вернее, то, что от него осталось. Торс с окровавленной головой и обрубками рук.
— Это тот, кто за рулем был. Его тушканчики обглодали, — пояснил Остап.
— Лютый, что ли? — сообразил Ржавый.
— Наверное.
Мона навел пушку на труп водилы.
— Ты что творишь, дурак? — осадил его Ржавый.
— Но в-в-ведь он может вос-с-стать.
— Опусти ствол! У нас патронов раз-два и обчелся.
— А если он станет з-з-зомби?
— Вот тогда ты его и завалишь.
Громыхнули еще несколько выстрелов. Враги, по-видимому, стреляли для устрашения.
— Ну что, Ржавый, чья взяла? — раздался голос Фунта.
— Еще не вечер!
— Нас и
