Безусловным чемпионом и автором «бестселлеров» того времени был в России Дюкре дю Мениль. Чуть ли не каждый второй мемуарист вспоминает его романы «Лолота и Фанфан» и «Алексис или домик в лесу». Много было поклонников и у Анны Рэдклиф, соединившей в своих творениях традиции английского «готического романа» и сентиментальной прозы.
А что же русские авторы? До конца XVIII века по-русски читали или переводную, или научную литературу. «Знали» Сумарокова («Кто только умел читать по складам — и тот уже знал, что был на Руси Александр Петрович Сумароков, об нем рассказывали сотни анекдотов…»[240]). Державина, Дмитриева, Княжнина провинция не знала. Читать же художественную литературу по-русски помещиков научил Н.М. Карамзин. До него лишь одно произведение российского автора входило в обязательный набор чтения наряду с Плутархом, Иллиадой и «Телемахом» Фенелона.
Это «Душечка» И.Ф. Богдановича. Ее читали и любили все: от снобов, читавших по-русски только «Московские ведомости», до тех помещиков, которые и русскую, и французскую книжку лишний раз предпочитали в руки не брать. Только на ней выросло минимум три поколения российских дворян.
Н.М. Карамзин первым сделал русский язык языком современной европейской культуры, он всей своей жизнью закрыл брешь между провинциальной (по отношению к Европе) русской словесностью и вполне европейским сознанием большинства русских дворян. В итоге — на всю первую треть XIX века Карамзин стал самым читаемым автором, причем с одинаковым интересом читались самые разные его произведения: и «Дневник русского путешественника», и сентиментальные повести, и «История государства Российского». А в 90-е годы XVIII века, издаваемый Карамзиным «Московский журнал» был самым популярным в провинции периодическим изданием.
По мере того, как чтение книг и журналов становилось привычным делом, вырабатывалась особая практика, утверждавшая за книгой обязательное время в усадебном распорядке. Книги читали или перед обедом, или вечером. Преобладающей манерой чтения среди помещиков стало чтение вслух[241]. Это, конечно, не значит, что книг не читали в одиночестве. Но чтение вслух вводило книгу в ряд общих усадебных занятий, таких, как прогулка или обед, и было близко старому обычаю что-либо делать под пение сенных девушек. В таком виде чтение было привычнее старшему поколению помещиков, становилось семейным делом.
Книги, за которыми в XVIII века надо было ездить в Москву, в начале XIX века приобретали у разносчиков. В Москве их только переплетали, например, у известного переплетчика Никиты Водопьянова за 30–40 копеек том: «опрятно, чистенько, хотя и непрочно». Книгами начинали гордиться[242]. Век Просвещения наступил и в России.
Очерк XII
Семья
Слова: «усадьба» и «деревня» значили на рубеже XVIII— Х!Х веков гораздо больше, чем местность или дом. Упоминание деревни в письме или разговоре могло означать отставку (или опалу), хозяйственные заботы или летний отдых. А могло — и женитьбу, устройство семейных дел.
«Пресытясь буйным наслажденьемПресытясь ласками ЦирцейШепчу я часто с умиленьемВ тоске задумчивой моейНельзя ль найти любви надежной?Нельзя ль найти подруги нежной,С кем мог бы в счастливой глушиПредаться неге безмятежнойИ чистым радостям души?»
В этом послании Е.А.Баратынского к Н.М.Коншину (1821 г.) сквозь сентиментальный мотив «неги безмятежной» в «счастливой глуши» просвечивает вполне прозаичная триада: отставка-женитьба-деревня.
Переселяясь в усадьбу, дворянин как бы выпадал из одного культурного пространства — полка, канцелярии, английского клуба, и возвращался в ту полузабытую обстановку, в которой он когда-то рос. В его жизни все более и более значимыми становились отношения супружества, «вертикальные» связи поколений и «горизонтальные» — с братьями, сестрами, дядюшками-тетушками и более отдаленной, но такой теперь близкой (территориально) провинциальной родней.
Отношения между мужем и женой в семьях российских дворян претерпели, может быть, самые быстрые и удивительные изменения из тех, импульс которым был дан эпохой Петра I. Еще в конце XVII века все русские семьи жили (или, точнее, обязаны были жить) по «Домострою» — своду правил семейного городского быта, составленному в середине XVI века священником Благовещенского собора в Москве и членом Избранной Рады царя Ивана Грозного Сильвестром. В этом сборнике, среди прочего, написано следующее:
«Подобает поучити мужам жен своих с любовью и благорассудным наказанием, жены мужей вопрошают о всяком благочинии, како душа спасти, Богу и мужу угодити и дом свой добре строити, и во всем ему покорятися и что муж накажет, то с любовью приимати и творити по его наказанию»[243].
За какие-то сто лет, со времени первых культурных преобразований Петра I, этот идеал семейной жизни изменился полностью (или почти полностью). В шуточном послании Ф.И.Тютчева к А.В.Шереметеву (1823 г.) обыгрывается еще один расхожий стереотип того времени:
«Между московскими красамиНайти легко, сомнений нет,Красавицу в пятнадцать лет,С умом, душою и душамиЖенись и в полном смысле словаБудь адъютант своей жены».
(Заметим в скобках: полный смысл слова адъютант — при переводе с латыни — помощник, коим предлагается стать двадцатитрехлетнему офицеру при пятнадцатилетней девочке).
Это не значит, конечно, что в дворянских семьях всегда командовала жена. Можно найти примеры и совершенно чудовищной власти мужа: борисоглебский уездный казначей, секунд-майор Матвей Никитич Толстой у себя в деревне «сек жену нагую кнутьями, сделал насилие приданной ее девке»[244]. Отставной полковник Фрейтаг зачастую бил одновременно и прислугу и жену, а однажды, когда жена его попыталась заступиться за сенную девушку, он выпорол жену «на той самой девушке, которую собой заслонила»[245]. Жена К.Ф. Рылеева, рассказывала о том, как ее свекор, человек «крутой и властолюбивый» запирал свою жену в погреб[246].
Но если говорить о тенденции, об образе семьи, который составляется из мемуарных свидетельств той эпохи, то муж сохранял чисто номинальное главенство, а реальную власть в деревне имела жена. Приведенные же выше примеры «семейных отношений» уже в то время воспринимались, как варварство, жестокость и самодурство. С сочувствием приводились примеры обратные. Князь П.А.Вяземский, описывает семью князя Оболенского: «В семействе и в хозяйстве княгиня была князь и домоправитель, но без малейшего притязания на это владычество. Оно сложилось само собою к общей выгоде, к общему удовольствию с естественного и невыраженного соглашения»[247].
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
