Колчак рассказывал, что после распоряжения Эссена о спешной подготовке «к выполнению ранее выработанного нами плана ближайших военных операций Балтийского флота» ввиду неминуемого и скорого начала войны решение о постановке заграждений, не дожидаясь приказа из Петербурга, было принято по его, Колчака, инициативе. Вообще вопрос о соотношении ролей командующего и его штаба или влияний кого-либо из штабных офицеров слишком сложен и в большинстве конкретных случаев, наверное, просто неразрешим для историков; но применительно к ситуации лета 1914 года на Балтике можно поверить, что голос Колчака действительно был отдан за немедленную постановку мин (а уж отстаивать свое мнение он, как мы знаем, умел горячо и убедительно). В самом деле, на основании анализа европейской обстановки Александр Васильевич и его единомышленники в Морском Генеральном Штабе прогнозировали скорое начало войны (в качестве вероятного срока еще за пять-шесть лет до этого называя 1915 год); с другой стороны, слабости русской морской обороны должны были быть прекрасно известны Колчаку. Отсюда следовали как трезвая оценка очередного европейского кризиса, так и стремление максимально обезопасить свои берега, главную базу и столицу от нападения в первые дни войны. (Адмирал Смирнов писал впоследствии: «С началом мобилизации был успешно выполнен план загражденья выхода из Финского залива минами – между островом Наргэн и мысом Паркалауд было поставлено восемь линий, состоявших из 6000 мин. Благодаря этим минам неприятельский флот, несмотря на подавляющее превосходство сил над нами, в течение всей войны ни разу не пытался форсировать вход в Финский залив».)
Можно предположить, что именно неполная реализованность планов обороны на Балтике, а вовсе не завершение «основной работы» в этом направлении, и повлекла переход Колчака на строевую должность в 1912 году. Здесь можно вновь увидеть его порывистый характер, нелюбовь к рутинной (тем более – не очень-то благодарной) работе или даже отступление перед трудностями. Однако не следует забывать, что уходил Александр Васильевич не «куда-то», и даже не в свою любимую Арктику, в относительно безопасные плавания тех же «Таймыра» и «Вайгача», а на миноносец Балтийского флота – того самого, состояние которого таким безрадостным тоном описывает Тимирев. Уже не имея возможности с капитанского мостика «Уссурийца» влиять на общие планы борьбы, Колчак фактически переводил себя в число не только подчиненных – исполнителей чужих приказов, но и, возможно, первых жертв грядущей войны, в неизбежности которой он был так твердо уверен.
Сложно сказать, удовлетворила ли его новая роль (хочется сказать, что вряд ли, и однообразная строевая «лямка» скорее всего была не по нему) и насколько желание Эссена перевести Колчака в свой штаб встретило отклик. Репутация Командующего, впрочем, была такова, что офицеру, разочарованному в службе в Генеральном Штабе, он должен был импонировать как нельзя больше.
«При всех своих достоинствах адмирал Эссен был прежде всего человеком “живого” дела и не терпел кабинетной работы и канцелярщины, – вспоминает адмирал Тимирев. – Не совсем правильно он отождествлял всякую штабную работу с “канцелярщиной”, почему и терпел ее лишь как неизбежное зло. Естественно, что он подбирал и ближайших сотрудников, проникнутых таким же взглядом на вещи, если же и оказывались люди другого направления, то они в большинстве случаев очень быстро заражались общим духом». Это, разумеется, вполне соответствовало темпераменту Колчака, и к Эссену он относился, кажется, с таким же пиететом, как десятью годами ранее – к Макарову. Но для работы штаба это имело не всегда благоприятные последствия, и если в целом Тимирев характеризует ее как «бессистемную, нервную, несогласованную», то на взаимоотношениях Колчака с его непосредственным начальником – возглавлявшим штаб адмиралом Л.Б.Кербером – он даже находит нужным остановиться специально:
«… А.В.Колчак, обладавший изумительной способностью составлять самые неожиданные и всегда остроумные, а подчас и гениальные планы операций, – не признавал никакого начальника, кроме Эссена, которому он всегда непосредственно докладывал. На этой почве у Колчака с Кербером всегда выходили конфликты, причем Эссен, уважавший и ценивший их, пожалуй, одинаково, совершенно неожиданно оказывался в роли примирителя обоих своих горячих и неуступчивых помощников.
При таких-то ненормальных условиях протекала многотрудная работа Штаба».
Между прочим, этим свидетельством в значительной степени обесцениваются рассуждения современных историков, стремящихся «поставить на место» Колчака указаниями на формальное распределение должностей. Оспаривая утверждения, согласно которым Александр Васильевич в первые годы войны был «мозгом и душой боевых действий на Балтике», они настаивают: «Мы ни в коей мере не пытаемся умалить роль А.В.Колчака как генератора оригинальных, а порой дерзких оперативных идей, некоторые из которых легли в основу замыслов и решений на операции и боевые действия Балтийского флота в кампаниях 1914 и 1915 годов. Однако отметим, что флаг-капитан по оперативной части (современный аналог – начальник оперативного управления штаба флота) в соответствии со своими функциональными обязанностями не принимал решений на применение сил флота и не управлял ими. Управление силами, в том числе в ходе минно-заградительных действий в южной части моря в первые месяцы войны, успех которых принято полагать заслугой А.В.Колчака, являлось естественной прерогативой командующего флотом адмирала Н.О. фон Эссена». Уходя от обсуждения по-настоящему серьезной проблемы об относительном вкладе различных чинов штаба в разработку планов боевых действий, авторы подменяют ее указанием на «функциональные обязанности», которые, как мы видим, на практике далеко не ограничивали деятельность столь инициативного и темпераментного человека, как Колчак.
Признавать ли отношения внутри штаба адмирала Эссена нормальными или ненормальными (конечно, второе, более того – сложившаяся ситуация противоречила теоретическим взглядам самого Колчака на обезличенность штабной работы), но они обеспечивали Александру Васильевичу возможность весьма активного вмешательства в различные стороны управления флотом, а при том, что круг морских офицеров был все-таки довольно ограниченным, – очевидно, способствовали приобретению Колчаком авторитета и популярности у тех, кто, подобно ему, был сторонником решительных и дерзких способов борьбы. И потому, даже признавая несомненную преувеличенность восторженных строк адмирала Смирнова – «Можно сказать, что история деятельности Колчака в Балтийском море есть история этого флота во время войны. Каждое боевое предприятие совершалось по планам, им разработанным, в каждую операцию он вкладывал свою душу, каждый офицер и матрос понимал, что его ведет Колчак к успехам», – следует не удивляться этой характеристике, а задуматься о тайнах человеческих взаимоотношений и влияний, которые далеко не всегда находят отражение в должностных расстановках или иных документах.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
