Читаем без скачивания Нора Баржес - Мария Голованивская

Риточка искрилась, дымилась, горела бенгальским огнем. Очередной высокий сезон – праздники повсюду, балы для дам, вечеринки для господ.

Она весело рапортовала Норе о том, как разбудили в зоопарке медведя, чтобы привести его на биржу для празднования Дня защитника отечества, как пригоняли стадо оленей для катания в упряжках, как выкладывали из водочных бутылок гигантский фаллос на льду главного катка страны.

Потом тот же шабаш и в женский день, о чем Риточка тоже рассказывала с радостью ребенка, побывавшего на елке. Они снимали фильмы с голыми мужчинами, закупали поезда тюльпанов, они организовывали конкурсы, кто быстрее вымоет посуду, среди мужчин на огромных заводах, производящих космические корабли.

На тех самых, где, поблескивая интеллектом и преданностью родине, провел молодые годы почти космонавт со второго этажа.

У меня все выскальзывает из рук, мир выскальзывает из рук, – жаловалась Нора Риточке во время их кратких, по-военному насыщенных свиданий. – Я ни с чем не могу справиться из-за этих праздников. И ты, деточка, тоже, наверное, уже совсем не думаешь обо мне?

Риточка целовала Нору, она целовала ее черные с коричневыми тенями глаза, впалые щеки, хохотала от своих же рассказов, все отчетливее слыша свой же вопрос к себе: «Что за придурь, честное слово, эта Нора? Зачем она мне вообще нужна? Такая темная, такая странная…» Ей не приходило в голову бросить Нору, она была слишком радостна, чтобы проектировать разрывы, но она в те дни дала себе отчетливое задание найти, придумать ответ на этот вопрос и привести его в исполнение. Ну вот, например, ее предприятие, изготавливающее праздники, планирует заполучить организацию выставки великого художника Петра Кремера, живущего в Италии – может быть, Нора поможет ей в этом, лично от себя пригласит знаменитостей в выставочный зал на торжественный банкет?

Платить за организацию выставки своего давнего друга Кремера Павел не решался очень долго. Праздники, суета, расходы. Это только кажется, что пролетарские праздники пролетают бесплатно, как птички, держа в клювиках копеечные косметические наборы и жидкости после бритья. Не-е-етс! На деле списки поздравлянтов из числа чиновников-казнокрадов и шарлатанствующих провинциальных светил, на людях, конечно, брезгующих подобными праздниками, а на деле обожающих ее сиятельство халяву, были размером с множество четных или – если угодно – нечетных чисел. Он черкал списки, суммы, орал на секретаря-референта, потом рыком распорядился оплатить и только после этого злобным взглядом в сотый раз пробежал предложение от известной компании, организующей фальшивые праздники с приложенным письмом Кремера относительно его первой после изгнания выставки на родине. «Он будет рад, если его друзья на родине помогут ему организовать настоящий праздник его искусства». Павел долго глядел невидящим взглядом на столбики цифр и написал коряво: «Хорошо, но пусть придет кто-нибудь из агентства по этим чертовым праздникам».

Снарядили Риточку.

Профессиональная, веселая, современная, Риточка всегда нравилась букам, толстым жукам с оттопыренными карманами. Они ей верят.

Риточка, узнав, какая ей предстоит встреча, обрадовалась. Особенной радостью, происходящей в ней от ощущения, что вокруг нее сгущается жизнь, люди притягиваются к ней, словно намагниченные, она пересекает на себе их линии, и ее особенная задача, алхимического свойства – превратить их напряжение в чистое золото и жар, без которых она не могла дышать, не могла моргать, не могла дрыгать сердечной мышцей. Не надо во всем искать грубого, прямолинейного, сиволапого смысла. Пусть он примчится на пуантах, исполняя всепоглощающее и кружащее голову па-де-де! Трепетная, вечно мерзнущая Нора, ее толстосумчатый муженек миловидной наружности, она помнила – высокий лоб, откинутые назад волосы, серые глаза.

Как это, зачем Нора? Чтобы двигалась жизнь от поцелуя к проблеме, от проблемы к развитию, к Павлу, от развития к красоте, к выставке Петра Кремера, спиралью, линией, ведущей в небеса!

Она, конечно, чуть-чуть перекурила сегодня, и от этого голова ее, как самогонный аппарат, производила запретное вещество – боль и тупые повторы мыслей, но все же: Павел понравился ей на фотографии в Норином бумажнике, красавец с высоким лбом. И, может быть, ради этой встречи она и полюбила Нору, может быть в этом и был скрытый смысл беллетристики под названием «ни фига себе открыла выставку и познакомилась с реставраторшей!»

Еще один повтор и снова: «открыла выставку с реставраторшей», и опять: «превратить их напряжение в чистое золото и жар…»

Ее немного вырвало.

Так бывает от головной боли у существ, которые съели неправильную мысль.

Но мысль правильная, и Риточка научится ее правильно переваривать.

Она найдет ферменты и возьмет их взаймы. У коровы, гуся, окуня. Это дело техники. Взять у тех, у кого есть.

Риточка любила странно. Она поняла это давно, когда все-таки усвоила, что любовь способна причинять большие страдания. У нее такие страдания не получались. Влюбленность проявлялась в ней в особенной готовности рассматривать человека, изучать его изгибы, чтобы впрыснуть в него удовольствие в нужной дозе и в правильное место. Она подглядывала, искала подсказки для запинок, поцелуи для лба и щек, слова обезболивающие, радующие, дразнящие. Она изготавливала волшебную отмычку для одного человеческого замочка, второго, третьего, и – о счастье! – когда дверцы распахивались, она могла трогать руками беззащитные сокровища каждого влюбленного: его мягкую волю, воспаленное воображение, сведенную судорогой страсти душу.

У нее был в пятом классе любимый мальчик. Сын учительницы, рыжий и веснушчатый, как и она сама. Когда Риточка переезжала с отцом, он очень плакал, и Риточка никак не могла взять в толк, почему. Ведь в ее новой жизни она найдет нового мальчика, а он – девочку, ведь вокруг все и везде есть, люди как воздух, куда ни приедешь, ни придешь, ни посмотришь – везде они, они, они – так отчего же плакать?

В новой школе не было рыжего мальчика, но был мальчик чернявый и худощавый, веселый, как и она сама, заводной, как и она сама, нежный, как и она сама.

Она помнит, как он бросился с откоса Невы от ревности, что Риточка пошла в кино с его другом, еврейским умником, сильно ушибся, стонал и даже под конец, когда его уносила прочь карета скорой и неотложной помощи, расплакался, растирая по лицу слезы, перемешанные с кровью и грязью улицы. В институте еще один мальчик вскрыл из-за нее вены, проклял и всегда, когда видел ее потом, кричал ей вслед страшные оскорбления. Она так и не поняла, почему. У него были красивые сильные руки. Она помнит, как эти руки ласкали ее. Она помнит форму ногтей, линии на ладони, запах его кожи. Почему же он так кричал?

После того, как ее отмычка начинала действовать, люди уже не хотели обходиться без нее. Они становились счастливыми от ее действия в их замках. Они говорили ей о страсти, о желаниях, прокравшихся в их распахнутое нутро, которое, словно от хвори, начинало гореть и гноиться после этого. Потом, превращаясь в жертвы этой болезни, они проклинали ее, грозились расправой, грезили об ужасах, пытались своими ослабшими заклинаниями наслать на нее беды. Но разве она делала что-то не так?

Она не очень хорошо помнила эти финалы. Кто-то однажды сказал ей, что она хищница, а все эти трепетные лани, включая больших и волосатых мужчин – ее жертвы. Эти речи показались ей нелепицей. Зачем они плачут от боли вместо того, чтобы унять эту боль? Она их не понимала. Она вообще легко забывала людей, если они, такие разные, не сплетались в венки, не образовывали общего впечатления.

Она любила дневной свет, огни большого города, искры бенгальских огней.

Она любила солнце, а совсем не тех, кто боролся за него или болел от его ожогов.

Зайдешь к этому зануде завтра, а, цветочек? – ласково спросил ее милый Андрюша, как бы начальник, но скорее приятель, обладатель незаурядной коллекции клетчатых рубашек, нередко ласкающий ее волосы и целующий ее глаза в своей крохотной гипсокартоновой коробочке, именуемой кабинетом. – У нас ведь сроки, то есть времени вообще нет на всю эту суетню.

С радостью, – ответил Цветочек. Ей нравилось, что он называет ее «Цветочком», ей нравилось, что он ласкает ее иногда, но совсем не грязно, не пошло, не липко, а так же, как это делает обычно она сама. Она чувствовала, что Андрюша никогда не перейдет границ, что эти ласки происходят так, как происходят в детстве, когда мальчик впервые за каким-нибудь дачным сараем смотрит на девочку и гладит ее, а она его.

Завтра пойду и принесу тебе контрактик, то есть денежки, – улыбнулась Риточка. – Я ведь цветочек Актинии, а актинии обожают таких морских коньков как этот твой Павел Барбос. Я правильно выучила его имя и фамилию?