— Что за нахрен? — Это Джона.
Джона падает на песок рядом с Торреном, смотрит на Шона, потом на меня. У него отвисает челюсть, и он шепчет мое имя, затем снова обращает сердитое лицо к Шону и Торрену. Таким злым я Джону еще не видела.
Я опускаю взгляд вниз, на себя. Рубашка висит на одной руке. Бюстгальтер перекошен, едва прикрывая грудь. Пуговица на шортах расстегнута. Океанский бриз танцует по голой коже — сильнее, чем раньше, — и мои щеки холодеют. Они влажные. Будто от слез.
Шон сделал это?
Я смотрю на Леви, но он пронзает убийственными взглядами Джону, Торрена и Шона. Тычет в них пальцем.
— Уведите его отсюда, пока я его не убил, — приказывает он, и я вздрагиваю. Он не лжет. Я чувствую это по его тону. — Он облажался. Она сказала «нет». Он сделал ей больно. Пытался…
— Я не сделал ей больно, — защищается Шон, в то же время Торрен кричит:
— Успокойся, чувак.
Я чувствую на себе взгляды, но не спускаю глаз с Леви. У меня сердце сжимается от выражения его лица. Тоска. Страх. Ярость. Он набрасывается на Торрена.
— Успокоиться? Ты пытаешься защитить этого ублюдка, когда должен защищать, Саванну, — рычит Леви. — Ты видишь, что он с ней сделал?
Торрен смотрит на меня.
— Савви, я…
— Не смей с ней разговаривать. Не смотри на нее. Уходи. Иди домой и забирай этого парня с собой.
Я больше ничего не слышу от Торрена, Джоны или Шона. Я не смотрю на них. Только на Леви. Он медленно приближается ко мне, а затем останавливается передо мной, загораживая от парней. Осторожно, невероятно нежно он застегивает мои шорты, поправляет рубашку и застегивает ее до самой шеи. При этом ни разу не прикоснувшись к моей коже. Цвета продолжают вращаться между нами густым потоком.
— Ты в порядке?
Я смотрю в его глаза и с облегчением вздыхаю. Карие, темно-карие. Я киваю.
— Да. Спасибо.
Он вглядывается в мои глаза. Его брови по-прежнему сведены вместе и нахмурены. Я тянусь к нему и провожу большими пальцами между ними, стирая морщинки, а потом веду пальцами по бровям вниз к челюсти, по милой ямочке на подбородке и обратно к его губам.
Леви ласково целует кончики моих пальцев и кивает. Поддерживая под руку, он поднимает меня на ноги, и я снова погружаюсь в его тепло.
— Я отвезу тебя домой.
Я следую за ним по песку и вверх по пляжу. Он находит мои ботинки и надевает их мне на ноги. Мы ступаем на тротуар, идем по нему, затем останавливаемся у обочины, где ожидает машина, ее выхлопные газы смешиваются с соленым влажным воздухом. Леви открывает заднюю дверцу, пропускает меня внутрь и садится рядом. Я кладу голову ему на плечо и всю дорогу еду с закрытыми глазами. Сосредотачиваюсь на ощущении его руки в моей ладони, посылающей искры вверх и обратно. На прикосновении его щеки на моей макушке.
Когда машина останавливается, Леви выходит из нее первым, затем помогает мне. Я смотрю на знакомое здание и улыбаюсь. Мой дом. Мы идем к двери, и он поворачивает ручку.
— Проклятье.
Затуманенным мозгом понимаю, что дверь заперта. Моя соседка по комнате этой ночью работает.
— Лягушка, — говорю я и поднимаю отяжелевшую руку, указывая на маленькую керамическую лягушку справа от двери, которая держит вертушку. Леви смотрит туда, куда я указываю, потом наклоняется и поднимает лягушку.
— Спасибо, — бормочет он, вставляя ключ в замок, затем медленно открывает дверь.
Он заводит меня внутрь, и я цепляюсь за его руку и тащу в свою комнату.
— С тобой все будет в порядке?
Он стоит в дверном проеме, скрестив руки на груди, и смотрит на меня с беспокойством, от которого сердце сжимается, а желудок переворачивается.
— Ты собираешься уйти? — слышу я свой вопрос, и он пожимает плечами. Я качаю головой. — Останься.
Я начинаю расстегивать рубашку, и он отворачивается. Я издаю смешок. И еще один. Он тоже смеется. Я вижу. Я раздеваюсь догола, пока он стоит спиной ко мне, затем натягиваю через голову безразмерную футболку и надеваю нижнее белье.
Меня все еще колбасит, но не так сильно, как раньше. Цвета никуда не исчезли, но приглушены. Мои чувства притупляются, энергия истощается, но пульсация в сердце все еще сильна. Я забираюсь на матрас.
— Леви, — мягко зову я.
Он поворачивается ко мне, и я похлопываю по месту рядом с собой. Он не двигается, лишь мышца на его челюсти подергивается. Я улыбаюсь и закатываю глаза, затем снова похлопываю по матрасу.
Медленно сбросив обувь, он сокращает дистанцию между нами. Опускается рядом со мной, и я откидываюсь на подушку. Он делает то же самое. Какое-то время мы просто лежим, глядя друг на друга. Я слушаю его дыхание. Наблюдаю за борьбой эмоций в его глазах, и чувствую, как мои веки закрываются сами по себе.
Я не хочу засыпать. Не хочу, чтобы это заканчивалось.
Приблизившись, снова касаюсь его губ своими. У него все еще вкус виски. И цитруса. Я всхлипываю, когда наши языки переплетаются. Услышав его стон, перемещаю руки к его ремню и дергаю за него. Вожусь с пряжкой.
Он крепко, но нежно обхватывает мою руку, останавливая.
— Спи, Сав, — говорит он мне в губы. Я отстраняюсь, чтобы посмотреть на него, но веки не открываются. — Спи.
Тело начинает сдаваться, несмотря на протесты.
— Я хочу тебя, — хрипло говорю я, еле ворочая языком. От желания. Истощения. Дремоты. — Я хочу тебя, Леви.
Он нежно кладет руку мне на плечо и поворачивает меня, затем обхватывает за талию и притягивает к своей груди. Его дыхание щекочет мою голову. Его ладонь лежит на моем бедре. Я расслабляюсь, как и раньше, когда он обнимал меня вот так. В безопасности, в тепле и, наконец, в состоянии обрести покой.
— Я хочу тебя, — устало бормочу я снова.
Объятия вокруг меня сжимаются. Его сердцебиение колотится мне в спину. Когда он говорит, это шепот. Почти мольба. Я его почти не слышу.
— Тогда ты все еще будешь хотеть меня завтра.
Я просыпаюсь почти с рассветом.
Жалкий кондиционер за окном стонет под тяжестью влажного зноя, а простыни прилипают к босым ногам. Леви держит меня в объятиях, ровный ритм его дыхания возвращает меня назад, в его детскую спальню.
Мне до сих пор не верится, что он здесь.
Медленно, осторожно, чтобы не разбудить его, я переворачиваюсь, и мы оказываемся лицом к лицу. В полумраке я едва могу разглядеть его черты, но мне и не нужно их видеть. Даже спустя три года я могу воспроизвести их по памяти. Я узнаю его, даже когда мы состаримся и покроемся морщинами. Возраст не меняет душу.
Когда нам было по пятнадцать, я лежала вот также и разглядывала его спящим, прежде чем приходилось покинуть его спальню, улизнув через окно. Я изучала его, запоминая каждую веснушку, каждую ресничку, каждую морщинку полных от сна губ и страдальческое хныканье. Даже когда он был рядом, то казался недосягаемым. Слишком хорошим. Слишком чистым. Я дразнила его по этому поводу, но в глубине души была согласна с его матерью. Я знала, что погублю его. Я бы испачкала, запятнала его сверкающий золотой нимб и сожгла идеальные ангельские крылья.
В сознании мелькают и исчезают вспышки воспоминаний, сцены того, что происходило несколько часов назад. Закрыв глаза, я пытаюсь сфокусироваться, но все размыто. Словно я была свидетелем, наблюдающим сквозь густой цветной дым, а не непосредственным участником.
Кончики пальцев горят, я помню, как водила ими по губам Леви. Как целовала его. Вкус цитруса и виски. Было ли это на самом деле, или это всего лишь мой очередной сон под действием дурмана? Будь я пьяной или под кайфом, каждый раз мне снился Леви.
Я тянусь к его губам и слегка провожу по ним пальцами. Во сне его брови хмурятся, нос морщится, и я сдерживаю смех. Я делаю это снова: провожу подушечками пальцев по его нижней губе.
— Что ты делаешь?
Хриплый голос заставляет меня подпрыгнуть и издать испуганный писк. Он ухмыляется, но глаз не открывает, и я прыскаю от смеха, толкая его в грудь.
