– Очень уж ты худой, – сказал озабоченно Коля. – Сваха выйдет тощая.
Девушки развязали узел и стали расправлять платья. Повеяло духами и тем особым запахом, каким пахнут все сундуки и гардеробы.
– Вот это, кажется, – сказала Леночка. – Ну-ка, поднимите руки.
Над головой у Артемки зашуршало. Секунда пахучей темноты – и он увидел на себе шелковое лиловое платье.
– Широкое, – смутился Артемка.
– Ничего. Надо только вату подложить. Нате вот шаль, – подала Нюра.
Шаль тоже была шелковая, в цветах, с густым масляным отливом. Артемка накинул ее на плечи и, посапывая от удовольствия, посмотрел на Колю.
– Хорошо, – сказал Коля. – Ну-ка, пройдись.
Артемка вспомнил, как он целый день ходил в теннисном костюме Джона перед пантомимой в цирке, И теперь робко спросил:
– А можно мне так домой пойти? Я верну, вы не сомневайтесь.
– Как, в женском платье? – в один голос вскрикнули девушки.
– А что же, – поддержал Коля, – пусть упражняется. Вали!
– Можно? – обрадовался Артемка и, не сказав даже «до свиданья», бросился из беседки.
Когда Леночка, Нюра и Коля подбежали к калитке, они увидели только дворника. Старик поскреб в бороде и озадаченно сказал:
– Вроде привиделось.
– А что? – спросила Леночка, сдерживаясь, чтобы не расхохотаться.
– Да дамочка тут одна из нашего двора выпрыгнула. Платье, как на барыне, шаль на плечах, а босая. Вроде тронутая…
Дебют
Утром в самый день спектакля старьевщица принесла Артемке чинить сафьяновые сапожки. Починка требовалась пустяковая, но Артемка покачал головой и сказал, что раньше чем к завтрашнему дню готовы не будут. А вату Артемка купил на толкучке по случаю – чуть не целый тюк.
С этим тюком за спиной, с узлом под рукой и в сафьяновых сапожках Артемка и явился на Сенную.
Сначала вышло замешательство: никто не знал, на какую половину послать Артемку – на женскую или мужскую. Решили так. загримировать на мужской, а одеть на женской.
Леночка и Нюра так умело принялись за него, будто всю жизнь только такими делами и занимались. Артемке было и приятно и в то же время неловко, что девушки возятся с ним. Он чувствовал на своем лице их дыхание, даже через вату ощущал прикосновение их тонких розовых пальцев и боялся шевельнуться.
– Теперь посмотрите на себя, – сказала Леночка и за руку подвела Артемку к большому зеркалу.
И Артемка увидел пожилую женщину в капоре, с шалью на плечах. Артемка прищурился – женщина тоже прищурилась; Артемка поджал обидчиво губы и покачал головой – женщина тоже обиделась и тоже покачала своим капором.
Когда Артемка пошел на мужскую половину, то с радостью заметил, что идет «плавно и степенно», как учил Коля.
Гимназисты уже надели парики с зачесанными вверх хохолками, форменные мундиры, взятые у своих отцов и дядей, и высокие, «гоголевские», воротники, подпиравшие подбородки. Увидев Артемку, Петя-Яичница загоготал, потом уперся кулаками в бока и грозно сказал из роли:
– «Вот я тебя сведу в полицию, старая ведьма, так ты будешь знать, как обманывать честных людей».
Артемка был так счастлив, что теперь ему даже Петька нравился.
Феклу окружили, подхватили под руки и потащили на сцену показать Коле.
– Ой, – вскрикивал кто-то смеясь. – Ой, не могу!
Смеялись все, даже Алеша. Коля, сдвинув брови, кричал: «Да перестаньте вы!», но не выдержал и сам рассмеялся.
И Артемке нисколько не было обидно.
В самый разгар веселья на подмостки вскочил Сеня и испуганно крикнул:
– Брадотряс.
– Ну? – как один повернулись к нему гимназисты.
– Ей-богу! На передней скамье сидит. Все бросились к занавесу, проделали в нем маленькую дырочку и столпились около нее.
– Да, он! – сказал Коля. – Вот черт носатый! Артемке тоже захотелось посмотреть на надзирателя, которому гимназисты насыпали в карманы нюхательного табака, и он тоже заглянул в дырочку. Все скамьи были уже полны. На передней сидел длинноносый мужчина в темно-синем, с золотыми пуговицами сюртуке и, казалось, смотрел на Артемку. Со двора неслись гул голосов, смех, нетерпеливые хлопки.
– Начали! – хлопнул в ладоши Коля. – По местам! Алеша лег на диван, остальные выбежали за кулисы. Сеня поднял вверх руку и затряс колокольчиком. Потом стал у двери и приказал Артемке:
– Стой здесь, не отходи.
– Знаю, – сказал Артемка, – не маленький.
Кто-то задергал веревками от занавеса. Нестройный гул из публики сразу усилился. Потом стало так тихо, что даже за кулисами услышали шепот суфлера.
Спектакль начался.
Сеня то смотрел в щелочку, напряженно вслушиваясь в слова Подколесина, то распахивал дверь и, точно в воду, бросался на сцену. Ленивого равнодушия Степана он так и не усвоил.
«Сейчас и мне выходить!» – подумал Артемка и вспомнил, как год назад стоял в цирке перед малиновой портьерой и глядел в жутком оцепенении на тысячеликое чудовище – публику. Не будь тогда рядом Ляси и Пепса, он ни за что не выбежал бы на арену.
При мысли о своих друзьях у Артемки защемило в сердце, И стало жалко, что никто – ни Пепс, ни Ляся – не увидит его первого выступления в театре. А как бы Пепс радовался!
– Волнуетесь? – услышал Артемка шепот. Рядом стояла девушка, нарумяненная, с густо подведенными глазами.
– Нет, – обрадовался Артемка, узнав Леночку. – А вы в щелочку будете смотреть?
– Конечно, – улыбнулась Леночка. Потом еще тише сказала: – Только вы никогда больше не играйте женских ролей.
Не успел Артемка спросить почему, как Сеня распахнул дверь и испуганно сказал:
– Приготовься!
Артемка состроил старушечье лицо.
– Выход!..
И первое, что увидел Артемка, оказавшись на сцене, была суфлерская будка, а в ней гимназист с усиками. Приложив рупором руку, гимназист что-то отчаянно шипел в сторону Алеши.
От двери до дивана было несколько шагов, но сцена Артемке показалась такой огромной, что у него отяжелели ноги и стали как чугунные. Алеша смотрел на Артемку и что-то говорил. Артемка ясно видел, как у Алеши раскрывается рот, но слова доносились слитые, гулкие, будто Алеша говорил в кувшин.
И тут с Артемкой случилось такое, о чем он долго еще вспоминал с ужасом. С трудом оторвав от пола ногу, он наступил ею на подол своего платья. Сделал еще шаг – раздался треск рвущейся материи. «Пропал!» – подумал Артемка и в отчаянии двинул ногой. У пояса что-то дернулось, треснуло, и, взмахнув руками, Артемка грохнулся на пол.
– Держись! – крикнул кто-то из публики. Несколько голосов охнуло. И все это покрылось дружным смехом.
Алеша, забыв, что ему полагается быть медлительным, сорвался с дивана и вприпрыжку бросился к Фекле.
– Ах, Фекла Ивановна, – говорил он, поднимая Артемку, – как же это ты, мать моя, на ровном месте спотыкаешься! Ну, иди, иди сюда! Садись да рассказывай. Как бишь ее: Меланья?
Артемка обалдело молчал.
Отвернувшись от публики, Алеша скорчил ему такое угрожающее лицо, что Артемка немедленно шлепнулся на стул и машинально ответил:
– «Агафья Тихоновна».
Гимназист с усиками отчаянно зашипел, подсказывая.
Алеша лег на диван и уже спокойно спросил:
– «И, верно, какая-нибудь сорокалетняя дева?» Артемка укоризненно посмотрел на смеющуюся публику, как бы говоря: «Эко вас!», потом сделал умиленное лицо и врастяжку ответил:
– «То есть, как женитесь, так каждый день станете похваливать да благодарить». И от себя добавил:
– Рахат-лукум! Инжир! Чтоб мне с места не сойти!
И спектакль продолжался.
Фекла говорила обыкновенные слова, будто ничем особенно не смешные, по публика уже заразилась смехом. К тому же в игре этой никому не известной «гимназистки» было столько живой непосредственности, что ей даже весело похлопали, когда Артемка, закончив сцену, пошел, покачиваясь, к выходу.
За кулисами Артемка всплеснул руками и громко выругался:
– Вот проклятые сапоги! Так на юбку и наступают!
