самые деревья с мясистыми листьями. Именно в этот двор и выходило окно номера, в котором мы с Ниной провели несколько ночей, то познавая, то не понимая друг друга, и теперь, подняв глаза, я вижу наше окно: да, показываю я, вот оно, нет, этажом выше – впрочем, я уже и сам толком не помню. Мы опять натыкаемся на невидимое препятствие: во двор зайти нельзя, можно только рывками приближать картинку, да и то за счет четкости изображения. Мы просто стоим, смотрим туда, и мне вдруг становится немного грустно. Гуглик (это она тебя так назвала), ты мой цифровой Вергилий…
Гуглик находит поблизости кофейню с открытой террасой, но ничего не говорит, ничего не хочет, тушуется, как бедный родственник. Заказав капучино, я окидываю взглядом окружающие меня картонные декорации, поток данных в момент виртуальной остановки: голубь замер возле ножки моего стула, так и не успев склевать крошку, напротив, в витрине магазина, словно за решеткой, томится отражение детской коляски, женщина в черном платье в белый горошек все никак не достанет из сумочки губную помаду. Меня так и подмывает подойти к каждому и как следует толкнуть в спину, чтобы все снова пришло в движение, но я понимаю, что за возможность здесь оказаться приходится чем-то платить.
Гуглик-Вергилий замечает, что я заблудился в своих мыслях, – вот так всегда: ты теряешься либо в пространстве, либо в мыслях, которые, в общем-то, и есть разновидность пространства. Он хватает меня за руку, и мы вмиг (а точнее, в одно движение пальца на колесике мышки) взмываем над крышами города в мир, который почти не принадлежит человеку. Именно таким видят Рим птицы: кварталы, внутри заполненные домами, слуховые окна, солнечные панели, наружные блоки кондиционеров. Вокзал Термини сверху похож на транзистор, включенный в схему города; Колизей завитками своих трибун напоминает перевернутую крышку пластиковой бутылки, умбристый Тибр – это червь, разделенный мостами на сегменты и медленно ползущий в Тирренское море.
Я цепляю Гуглика за ухо и вместе с ним спускаюсь с небес прямо в центр площади Кампо-деи-Фиори. Мне бы хотелось снова сесть на ступени у памятника Джордано Бруно и слушать возгласы торговцев, но моему Вергилию туда нет хода, к тому же вокруг стоит мертвая тишина; в деревянных ящиках лежат блестящие помидоры и перцы всевозможных цветов, но никто не кричит: Pomodori! Peperoni! – Peperoni! Pomodori! У ближайшего торговца вместо лица – размытое пятно (как и у всех жителей этого города), мало того: из-за какого-то технического сбоя мы оказались в компании размазанной пары женских ног, обутых в сандалии и лишенных туловища, – такие цифровые инвалиды нам уже попадались. Гуглик пытается подобраться к памятнику с другой стороны, и ему это почти удается, но постамент все равно недосягаем. Гуглик упрямо тянет меня к подножию статуи, принюхивается, учуяв след: – почему ты тогда приехала в Брно? – да какая разница? – может, и никакой, мне просто интересно – ну, мы тебя послушать хотели – а почему? – просто мне хотелось понять, кто ты такой – вот оно что… – ладно, я перед этим пару твоих статей прочитала, теперь сойдет? – чтобы вместе гулять по Риму и есть мороженое – вкусно, да? – пойду еще куплю каких-нибудь фруктов, тут же их и помоем.
Вергилий, веди меня лучше к Пантеону. И вот мы опять ныряем в узкую улочку, но путь нам преграждает военный с автоматом, рядом с ним – припаркованный джип с нарисованным на багажнике итальянским флагом. В этом году здесь не пройти: видимо, съемочную машину сюда просто не пустили. А то вот была бы новость, если бы из гугловского автомобиля открыли стрельбу: внимание, ведется фотоохота – шутка. В общем, мы переносимся на два года назад: мостовая блестит после дождичка, но главное – здесь нам проход открыт. Мы ненадолго останавливаемся возле полноватого туриста с синим рюкзачком за плечами и вместе с ним пялимся на фирменные бюстгальтеры в витрине магазина нижнего белья, а потом перемахиваем через проспект Виктора Эммануила II и вновь оказываемся в более позднем слое времени. Гуглик вертится как заведенный – видимо, не знает, куда теперь, и я тоже понятия не имею; наконец мы протискиваемся в переулок, и метров через двадцать перед нами открывается Пьяцца-Навона. И здесь опять шелестят голоса прошлого: – не могу понять, почему ты решила поработать няней – а что здесь непонятного, Джованни Тедеско[30]? – мне кажется, ты совсем другой тип – какой тип, Джованни Тедеско? – ну, ты не та девушка, которой важно о ком-то заботиться – это да, но дети есть дети.
ROMA O MORTE, – читаем мы граффити на стене одного из домов, проскользнув в очередную улочку; несколько раз сворачиваем и ни с того ни с сего оказываемся в каком-то ярко-желтом коридоре, по стенам которого развешены черно-белые фотографии Рима пятидесятых-шестидесятых годов. Куда, черт возьми, нас занесло, и как мы вообще здесь очутились? Хорошо еще, что нам удается спуститься на первый этаж и найти выход, правда мы опять на незнакомой улице, причем оседлали какого-то толстяка в белой обтягивающей футболке и с мотоциклетным шлемом в руке; впереди уже виден Пантеон, так что мы ныряем в самую гущу толпы туристов, но тут же непонятным образом зима сменяет лето, все вокруг в пальто и куртках, а уличные торговцы вместо солнцезащитных очков предлагают черные зонты. Метров через пять снова ударяет жара – разные временные пласты сменяют друг друга в случайном порядке, и даже Гуглик сбит с толку; попытка протиснуться в Пантеон оказывается вполне удачной, вот только мы увязли в чьей-то фотографии и не можем даже пошевелиться: – в пятнадцать лет, когда я был в Риме, мне больше всего запомнился именно Пантеон – а я здесь в первый раз – пойдем, я тебе кое-что покажу: смотри вверх, прямо на этот окулюс, здорово, правда? – эх, вот закружиться бы тут и упасть, как пьяные. Мы с Вергилием взмываем вверх, ослепительный зрачок купола занимает почти весь обзор, но прорваться сквозь него никак не получается – а было бы так красиво именно здесь воспарить над римскими крышами, надо, чтобы кто-нибудь подкинул идею программистам из Гугла.
Эта неудачная попытка вознестись в небо, видимо, вынуждает нас с Гугликом, несмотря на усталость, отправиться еще и в Ватикан. Ноги наши заплетаются, так что лучше бы снова взлететь над городом. И вот фасады домов удлиняются, как будто мы действительно развиваем сверхсветовую скорость, и вскоре их поглощает новая перспектива. На этот раз мы парим невысоко, едва не касаясь лоскутного одеяла крыш, и уже подлетаем к Тибру.
