Читаем без скачивания Человек, который хотел понять всё - Евгений Бенилов

4) Лично для Франца преподаватель теории благодарности был хуже всех; да и сам его предмет, обосновывавший, почему жертвы должны благодарить своих мучителей, казался наиболее унизительным. Острые маленькие глазки, прилизанные волосы и одутловатые щеки делали этого педагога похожим на мелкое хищное животное; он бдительно следил за выраженим согласия в глазах заключенных и безжалостно отправлял провинившихся в карцер (из пяти суток, отсиженных Францем, четыре дал он). Он был чуть поумнее остальных педагогов и, похоже, почувствовал францево отношение к себе – что, по словам опытных заключенных, сулило последнему крупные неприятности в ближайшем же будущем.

5) Преподаватель технических дисциплин относился к своим обязанностям формально. Отбубнив лекцию, он задавал вопросы по пройденному материалу, распределял наказания заключенным, плохо выучившим урок, и сразу же уходил расхлябанной походкой ничего не желающего человека. Энтузиазма, свойственного остальным преподавателям, у него не было ни на грош, и почему его терпели в качестве педагога, никто объяснить не мог.

– Тогда я ему и говорю: «Ты зачем, падла, здесь стены обтираешь? Я ж тебя с говном твоим съем!» А он мне: «Извините, господин Моджахед, я вас не заметил».

Ну, я ему тогда вмазал… он, бля, у меня пять сажен по воздуху летел, прежде чем в стенку…

– Ты лучше ходи давай, Моджахед. А то весь личный состав заманал, мудила грешный…

– Я – мудила? Ах ты с-су…

– Моджахед! Чирей! Ша! Пасть порву обоим…

Хотя педагоги формально считались членами внутренней охраны и, соответственно, носили белые мундиры, между ними и настоящей охраной была большая разница. Прежде всего, внешняя: в охранниках служили только крепкие молодые ребята, похожие друг на друга, как родные братья. Лиц их Франц не различал, ибо все они вели себя совершенно одинаково – злобно и по-хамски, а при любом непослушании или просто несогласии, не задумываясь, пускали в ход кулаки.

Вообще же охрана воспринималась заключенными как одно из проявлений природы – как кислотный дождь или загрязнение рек канализацией – а потому обид на нее не держалось.

Второй Ярус обслуживали охранники двух типов, различавшиеся цветом униформы. Черномундирная внешняя охрана занималась конвоированием заключенных на работу, а также приемкой новичков, поступавших с Первого Яруса. Ко внутренней охране (одетой в белые мундиры) относились охранники, поддерживавшие порядок в жилых помещениях; педагоги; наставники; Медицинская Служба и Служба Безопасности. Про последнюю среди заключенных ходили самые ужасные слухи (не подкрепляемые, правда, ничем, кроме угрожающего выражения лиц уполномоченных по безопасности). Среди всего прочего поговаривали, что Служба Безопасности наводнила камеры стукачами, вследствие чего выражать вслух свое недовольство (по любому поводу) считалось опасным. Тем не менее, два или три раза Франц слышал, как другие заключенные открыто ругали местные порядки, однако, было ли то попыткой провокации или глупой неосторожностью, он не понял. Так или иначе, Служба Безопасности занимала целых три этажа в их подземном лабиринте, и чем они там занимались, никто не знал. Единственным поверхностным проявлением их деятельности были регулярные, раз в неделю, беседы, проводимые уполномоченными по безопасности и заполненные болтовней о повышении бдительности.

– Вот ты мне скажи, Коряга, ежели такой умный: ну, зачем они нас ентими физкультурными занятиями мучають? Ведь и так еле-еле ноги таскаем, а тут бегай по залу, да подтягивайся на турнике каждый божий день…

– Отстань, Оборвыш. Надоело.

– Чиво «отстань»?… А можеть, у меня от ентого бега сапоги ноги натирають?

Пробыв некоторое время на Втором Ярусе и приведя свои привычки в соответствие с местными нравами, Франц с удивлением обнаружил, что столкновений с охраной у него более не случается. Его будто несло вниз по реке – он следовал изгибам русла, а течение тащило его по глубоким местам вдали от подводных камней и крутых берегов. С урками, однако, так не получалось – продолжая речную аналогию, Франц сравнивал их с плавающими в воде пиявками. Хуже того: они не всегда были предсказуемы и зачастую действовали произвольно.

Впрочем, имелись и некоторые закономерности.

Например, урки никогда не работали, и даже не выходили на работу ни в химические, ни в механические, ни в швейные цеха. Во время полевых работ они обычно играли в карты, развалясь на солнышке и украдкой от охраны жуя фрукты (если это происходило на плантациях хурмы или папайи), а также исполняли роль надсмотрщиков. В пищевых цехах они, в свободное от карт время, шныряли повсюду в надежде украсть что-либо из съестного (ту же папайю или хурму, но в консервированном виде).

В их камере было четверо урок:

1) Главарем считался Дрон – немногословный человек неясной национальности (из всех урок он один говорил по-английски правильно, хотя и с сильным восточноевропейским акцентом). По отношению к «мужикам» Дрон держался высокомерно и обращался к ним только с приказаниями, предупреждениями, угрозами или вопросами по делу. Несмотря на то, что он был явным инициатором избиения Франца за невыполнение нормы, тот предпочитал иметь дело именно с Дроном: главарь урок, по крайней мере, следовал формальным правилам, усвоив которые, дальнейших побоев можно было избежать.

2) Вторым в иерархии урок шел Моджахед – молодой афганец с морщинистым лицом нездорового темно-коричневого цвета. Он, казалось, состоял из одних нервов и мгновенно впадал в раж, если кто-либо из заключенных низших каст делал что-то неправильное.

3) Третьим шел Чмон – здоровенный южноафриканский зулус с тупым и жестоким лицом. Больше всего он любил вспоминать, как, живя в Соуэто, участвовал в набегах на сторонников Африканского Национального Конгресса и резал всех подряд, включая женщин, стариков и детей. Рассказывать об этом он мог бесконечно, смакуя мельчайшие подробности, и, если не удавалось заручиться вниманием остальных урок, он заставлял слушать себя «мужиков» или даже «пидоров». Однако наиболее внимательную аудиторию он, сам того не подозревая, нашел во Франце, который вникал в его рассказы в тщетных попытках понять, до какого зверства может дойти человек, не догадываясь, что поступает плохо. Самым же удивительным в рассказах Чмона было полное отсутствие сквернословия (во всех остальных случаях речь его наполовину состояла из ругательств) – Франц не мог объяснить этот феномен ни с какой точки зрения.

4) Наиболее придирчивым и вредным по отношению к заключенным из низших каст был Чирей – суетливый араб лет тридцати. Он также являлся главным источником свар между самими урками; однако, не отличаясь смелостью, всегда уступал первым, не доводя дело до мордобоя.

– А после лекции, мудаки, во время обеденного перерыва будет фильм.

– Какой фильм, господин Педагог?

– «Яйца над пропастью»! Ха-ха-ха! Га-га-га!

Четверо урок их камеры были настолько различны, что никаких общих черт, отличавших их от остальных заключенных, Франц выделить не мог. Физическая сила, например, принципиальной роли не играла (Дрон и Чирей не производили впечатления физически сильных людей); интеллект имел еще меньшее значение (все урки, кроме Дрона, были законченными дегенератами). Хитрость Дрона и Чирея не согласовывалась с детским простодушием Чмона; тот же Чмон, да и Чирей тоже, не обладал большой силой характера. Единственным общим качеством была безжалостность – однако Огузок, например, не принадлежа к уркам, ничуть им в этом не уступал.

Так что, какие качества отличали урку от мужика, Франц не понимал.

– И опять повторю: бдительность, бдительность и еще раз бдительность! А почему, спрашивается? Да потому, что, хоть охрана наша доблестная и не дремлет, а Служба Безопасности свое дело ох как знает, но все равно враг зубовный поднимает голову змеиную! И оказаться он может в любой момент среди вас, а потому и бдеть вы должны недреманно… что тебе опять, 11-ый?

– Можно выйти, господин Уполномоченный?

– Нет, нельзя, 11-ый, нельзя тебе выходить, пока я инструктаж не закончу.

Потерпи чуток. Та-ак, о чем бишь я? А-а, бдительность… Так вот, все мы…

Когда новичок с Первого Яруса оказывался в камере, он автоматически попадал в касту мужиков, однако для того, чтобы остаться в мужиках, нужно было приложить немалые усилия. В качестве первого испытания обычно использовался ритуал «стаскивания сапог»: один из урок, развалясь на своей постели, подзывал новичка, совал ему под нос свои ноги и приказывал стащить сапоги. Если тот отказывался, его избивали, но зато потом оставляли в относительном покое, и он становился полноправным мужиком. Однако в большинстве случаев новичок, убоявшись угроз, подчинялся, что служило сигналом к дальнейшим унижениям: его заставляли стелить уркам постель, петь песни, плясать чечетку, чесать пятки на сон грядущий, стирать грязное белье и так далее. В конце концов, новичка попросту насиловали (гомосексуализм в камерах процветал), и он безвозвратно переходил в низшую касту – пидоров. Последним приходилось хуже всего: помимо урок, они подчинялись еще и некоторым мужикам, в том числе помощнику бригадира Огузку и старосте (заключенному с красноречивым прозвищем «Вонючка»). Жизнь пидоров была полна унижений: в столовой они сидели за отдельным столом, ибо считались нечистыми, в душе мылись последними, заключенные из высших каст часто отбирали у них еду. А главное, в отличие от мужиков, они в принципе не могли улучшить своего статуса, и попадали в пидоры навечно.