Тут вдруг в трубке раздался вой, дикий хохот, ужасающие стоны и хрип… Это Мартуся, не найдя подходящих слов, заменила их звуками, которые в экстазе издают певцы-любители на эстраде…
— Поняла? — донеслось до меня через какое-то время.
— О да! Теперь я начинаю почти все понимать, — подтвердила я.
Адам Островский настоятельно просил разрешения навестить меня. Я с радостью согласилась, без сожаления плюнув на запланированную работу, поскольку и мне тоже хотелось побеседовать с ним. По телефону он ни словом не намекнул на тему интервью, но я догадалась, о чем пойдет речь. Почему-то обычно мы с ним встречались там, где происходили какие-нибудь неприятности, и он никогда не имел возможности по-человечески записать все, что хотелось. В моем же доме обстановка спокойная, говори и записывай сколько хочешь.
Островский был хорошим и — редкий случай — честным журналистом. В своих интервью он никогда не перевирал сказанного собеседником, не приписывал ему чужих мыслей, не фантазировал. Вопросы задавал продуманные и на тему. Кроме того, он был просто симпатичным человеком, остроумным и находчивым. Мы знакомы уже много лет, он взял у меня два больших интервью и одно маленькое, и мне абсолютно не к чему было придраться.
Я приготовила и кофе, и чай. Островский предпочел кофе.
— Ну а вы что скажете? — начал он без предисловий. — Такой шум вокруг всего этого подняли!
— А что, разве по моему лицу вы не видите? Мне еще не мешало бы подпрыгивать от радости и заливисто хохотать?
Островский полез в свою сумку и предупредил:
— Это еще не интервью. Но все знают, что вы дважды на одну тему не беседуете. Разрешите, я стану записывать?
Я лишь плечами пожала:
— Ясное дело. Только прошу не злоупотреблять моими фразами, вырывая их из контекста.
— Разумеется. Откровенно говоря, мне и самому любопытно знать, кого вы подозреваете. Так сказать, в личном плане любопытно.
— В личном плане бабка ворожила. Мне он был противен до такой степени… Минутку, а вы про кого спрашиваете? Про Вайхенманна или про Држончека?
— Меня интересуют оба.
— Вот я и радуюсь из-за них обоих и не намерена скрывать своих чувств. Я до такой степени не переносила этих мерзавцев, что старалась поменьше о них думать, а потому практически ничего не знаю об их частной жизни. Држончек — это такая маленькая, раздувшаяся от спеси жаба, а вот Вайхенманн… Черт его знает, что он кому сделал плохое и кто его ненавидел до такой степени, чтобы укокошить. Полагаю, все! Наверняка все. Разве что вам известно о каком-то исключении?
— Ни о каких исключениях я не слышал.
— Вот я и говорю. Значит, не ошиблась. И тут такое дело. С одной стороны, пострадавший — человек, которому поломали карьеру, отогнали от кормушки, а с другой — человек, которому все это «творчество» поперек горла встало. Не выдержал и в ярости пришиб мерзавца. Третьего варианта не нахожу.
— А Држончек? Вы полагаете, что он тоже кому-то мешал?
— Об этом вам известно больше, чем мне. Я лишь могу придумать. Например, какому-нибудь рекламщику или составителю программ — неважно, как они правильно называются на телевидении, — он вбил в голову, что работает над шедевром, хитом столетия, мол, начальство огребет все награды. Кретин поверил и подмахнул не глядя, принялся рекламировать вовсю. А увидев, наконец, разрекламированный шедевр Држончека рванул к нему высказать все, что думает… Короче, когда опомнился, узрел перед собой бренные останки.
Островский слушал с большим интересом.
— Отличный получается у пани детектив, хотя я несколько сомневаюсь насчет подобного перехлеста эмоций… А не полагаете ли вы, что, напротив, какой-нибудь патриот…
— Патриот? Вы имеете в виду всякие фестивали и конкурсы…
— Именно. Мы же посылаем фильмы на фестивали. Ублюдочные фильмы Држончека тоже посылали, и мне лично было стыдно за уровень нашей культуры…
— Мне бы тоже было стыдно. А что о них на всех этих фестивалях говорили?
— Тактично молчали.
Мы тоже помолчали.
— Если бы Држончек специализировался на экранизациях, я бы скорее сделала ставку на автора произведения. То же самое в случае с Вайхенманном. Если бы он измывался над живыми писателями…
— Так ему же удалось нескольких изуродовать!
— Вот они у меня и занимают первые места в списке подозреваемых. Разве что они посчитали, что реклама их шедеврам не помешает.
— Ну что пани такое говорит, уши вянут, ей-богу… Разве это реклама? Чистая антиреклама! Для каждого автора это лишь компрометация. После неудачной экранизации стремительно падает спрос на книгу. Автор теряет популярность, им больше никто не интересуется. Несколько очень неплохих авторов пострадали от этого, среди них Бенинья, Дышинский, Марш…
Я так и подскочила:
— Эва Марш?
— Ну да. Из-за того, в каком виде увидели на экране ее творения. А разве вы сами…
— Лучше и не напоминайте! Я, можно сказать, поставила рекорд, большая часть моих книг никогда не появлялась на экране и была вычеркнута из списков экранизаций. Иногда из-за вражды постановщиков, иногда из-за противоречий в творческом коллективе… Может, с Држончеком кто-то и ссорился, а вот с Вайхенманном не посмел бы… И встать ему поперек дороги тоже никто не решился бы. А неужели правда, что после провала фильма падают продажи книги?
— А то вы не знали! Я лично сколько раз сталкивался с этим явлением. Происходит явное охлаждение публики к автору. А вас это удивляет?
— Напротив! То есть удивляет факт, что реакция читателей так похожа на мою. Если честно, такой поддержки я не ожидала.
— Не понимаю я вас, — нахмурился журналист. — Ведь вам же это давно известно, да и вы сами не единожды говорили, что всегда оказывается виноват автор.
Он прав, и я несколько раз утвердительно кивнула.
— Откровенно говоря, если бы сначала я посмотрела некоторые экранизации Агаты Кристи, в руки бы не взяла ее книг. Действительно антиреклама. Впрочем, она сама именно так и оценивала эти кинематографические шедевры. Точно так же обстоит дело с произведениями Мэри Хиггинс Кларк. Счастье еще, что я много читаю и всегда опережаю фильм. А Эва Марш? Маленькая пухленькая блондиночка в роли Агнешки Дигант! Надо же такое отмочить! Интересно, что за кретин подбирал актеров на роли?
— Могу сказать. Разумеется, режиссер.
— Какой режиссер?
— Гениальный постановщик Юлиуш Заморский. Недавно его даже наградили.
Заморский! Тот самый… Пробормотав под нос несколько слов, которые не принято произносить в обществе, я жестом предложила Островскому еще кофе. Он охотно согласился.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
