«Откуда столько дыма, — подумал я. — Пламени не видно, пожар не расширяется, а дым валит. Что может так долго гореть?»
— …но это не только по моей вине. Да, где-то я черствая, признаю. Если бы они — родители — любили меня чуточку сильнее, я бы выросла более отзывчивой. И тогда мне было бы еще грустнее.
— Считаешь, тебя недолюбили?
Она склонила голову, посмотрела на меня и кивнула.
— Где-то между «не достаточно» и «совсем не любили». Мне всегда не хватало. Хоть бы раз насытиться родительской любовью: «Спасибо, хватит, больше некуда». Один раз. Хотя бы один раз. Но ничего подобного от них так и не дождалась. Они считали, что нельзя баловать, бурчали, что и так сплошные расходы. Постоянно. И вот что я тогда решила: «Сама, своими силами найду человека, который будет круглый год любить меня на все сто процентов». Сколько мне тогда было? Лет одиннадцать-двенадцать.
— Здорово, — восхищенно сказал я. — И как результаты?
— Не так все просто, — ответила Мидори и некоторое время смотрела на клубы дыма. — Видимо, так долго ждала, что со временем слишком задрала планку. Сложность в том, что теперь я мечтаю об идеале.
— Об идеальной любви?
— Чего? Даже я до такого не додумалась. Мне нужен просто эгоизм. Идеальный эгоизм. Например, сейчас я скажу тебе, что хочу съесть пирожное с клубникой. Ты все бросаешь и мчишься его покупать. Запыхавшийся, приносишь мне пирожное, а я говорю, что мне уже расхотелось, и выбрасываю его в окно. Вот что мне сейчас нужно.
— Да это, похоже, к любви не имеет никакого отношения, — растерянно сказал я.
— Имеет. Только ты об этом не догадываешься, — ответила Мидори. — Бывает время, когда для девчонок это очень важно.
— Выбросить пирожное в окно?
— Да. Хочу, чтобы мой парень сказал так: «Понял. Мидори, я все понял. Должен был сам догадаться, что ты расхочешь пирожное с клубникой. Я круглый идиот и жалкий дурак. Поэтому я сбегаю и найду тебе что-нибудь другое. Что ты хочешь? Шоколадный мусс? Или чизкейк?»
— И что будет?
— Я полюблю такого человека.
— Бессмыслица какая-то.
— Но для меня это — любовь. Никто, правда, не может этого понять. — Мидори слегка кивнула сама себе, прижавшись к моему плечу. — Для некоторых любовь начинается с пустяка, даже с какой-нибудь банальности. Но не будет ее — не возникнет любви.
— Впервые вижу девчонку с такими мыслями.
— Не ты первый мне об этом говоришь, — заметила она, теребя заусенцы. — Но я на самом деле так считаю. И честно тебе рассказываю. Мне кажется, я не слишком отличаюсь от других, — по крайней мере, никогда к этому не стремилась. Но стоит серьезно об этом заговорить, и все решают, что я либо шучу, либо разыгрываю сцену. К тому же, иногда мне все это надоедает.
— Поэтому ты собираешься сгореть при пожаре?
— Нет, тут другое: простое любопытство.
— Умереть во время пожара?
— Да нет же! Я хотела увидеть твою реакцию. Но и умереть ничуть не страшно. Правда. Задохнуться от дыма, потерять сознание и просто умереть. Мгновенно. Нисколечко не страшно. По сравнению с тем, что я видела, когда умирала мама и некоторые родственники. Знаешь, у нас ведь все родственники умирают после тяжелых болезней — как бы избавляются от мук. Такая у нас кровь. Причем, все умирают долго. В конце уже никто не знает, живой человек или уже умер. Под конец в сознании остаются только боль и мучения.
Мидори прикурила «Мальборо».
— Вот какая смерть меня пугает. Когда ее тень медленно, не торопясь, вторгается на территорию жизни. Приходишь в себя, а вокруг темно и ничего не видно. И окружающие считают тебя скорее мертвецом, чем живым человеком. Жутко. Я такое ни за что не вынесу.
Минут через тридцать пожар потушили. Соседние дома он не тронул, никто не пострадал. У пепелища осталась лишь одна пожарная машина, постепенно разошлись зеваки. Только вращались красные маячки полицейского патруля, который регулировал дорожное движение. Откуда-то прилетела парочка голубей. Они уселись на столб, осматривая окрестности.
Пожар, как мне показалось, очень утомил Мидори. Она бессильно обмякла и рассматривала небо.
— Устала? — спросил я.
— Нет, просто расслабилась. Давно уже так не делала. Красота…
Я смотрел в глаза Мидори, она — в мои. Я обнял ее и поцеловал. Она лишь на мгновение напряглась, но отпустило сразу же, и она закрыла глаза. Секунд на пять или шесть наши губы слились в поцелуе. От осенних лучей солнца ей на щеку падала тень ресниц, и они заметно и мелко дрожали.
То был нежный и долгий, ни к чему не обязывающий поцелуй. Не сиди мы в тот день на солнцепеке чердака, не пей пиво, не глазей на пожар — я бы ни за что ее не поцеловал. Наверное, она думала так же. Мы все это время неспешно созерцали крыши, отражавшие яркий солнечный свет, клубы дыма, красных стрекоз, и постепенно между нами родилась какая-то теплая близость. И подсознательно требовала какого-то выхода наружу. Вот такой это был поцелуй. Но не значит, что он не таил в себе никакой опасности. Как, собственно, и подобает таким поцелуям.
Первой растворила губы Мидори. Она нежно взяла меня за руку и смущенно сказала, что за ней ухаживает парень. На что я ответил, что догадывался.
— А у тебя есть подруга? — спросила Мидори.
— Есть.
— Но по воскресеньям ты всегда свободен.
— Не так все просто.
Я знал, что полуденное колдовство куда-то исчезает.
В пять я ушел от Мидори и направился на работу. Перед этим я предложил ей где-нибудь перекусить, но она отказалась, сославшись на какой-то важный звонок.
— Ненавижу весь день сидеть у телефона и ждать, когда позвонят. Тем более — в одиночестве. Так и кажется: тело начинает постепенно разлагаться. Распадается, тает и превращается в вязкую зеленую жидкость, а она впитывается в землю. Остается только одежда. Такое вот чувство, когда приходится весь день ждать звонка.
— Когда придется ждать в следующий раз, зови меня. С условием, что накормишь обедом.
— Хорошо. Тогда за мной и послеобеденный пожар.
На следующий день Мидори не пришла на лекцию «История театра II». После занятий я пошел в столовую и в одиночестве съел там холодный безвкусный обед, затем уселся на солнышке и стал разглядывать окрестности. Рядом о чем-то нескончаемо болтали две девчонки. Одна бережно, будто ребенка, прижимала к груди теннисную ракетку, у другой в руках было несколько книг и пластинка Леонарда Бернстайна. Обе симпатичные и болтали очень оживленно. Из клуба доносились раскаты — кто-то репетировал на бас-гитаре. Группки студентов по четыре-пять человек непринужденно беседовали, смеялись и покрикивали что-то друг другу. Кто-то катался по стоянке на скейтборде. Им загородил путь профессор с кожаным портфелем в руке — пытался выпроводить с парковки. Во дворе студентка в шлеме, стоя на коленях, писала плакат о вторжении американского империализма в Азию. Обычный полдень в институте. Однако, созерцая этот пейзаж, я через некоторое время вот о чем подумал. Люди выглядят счастливыми, каждый по-своему. Я не знаю, счастливы они на самом деле или просто выглядят такими. В любом случае, посреди славного полдня в конце сентября люди казались счастливыми, и мне было грустно как никогда. Казалось, я один не вписываюсь в этот пейзаж.
Затем я задумался: а вписывался ли я хоть в какой-нибудь пейзаж за последние несколько лет? Последнее близкое и яркое воспоминание — как мы с Кидзуки катаем шары в бильярдной. Но в ту ночь Кидзуки умер, и с тех пор между мной и окружающим миром образовалось леденящее пространство отчуждения. Чем же был д ля меня человек по имени Кидзуки? Я не мог ответить на этот вопрос. Твердо уверен я был в одном: его смерть навсегда и бесповоротно лишила меня одной важной вещи — отрочества. Я ощущал и понимал это очень отчетливо. Однако что это означает и к чему приведет, было сверх моего понимания.
Еще долго я убивал время, разглядывая прохожих и студгородок. Я надеялся на случайную встречу с Мидори, но она в тот день так и не появилась. После обеденного перерыва я пошел в библиотеку повторять заданное по немецкому языку.
