Следовательский азарт разоблачения Грину не присущ. Он любит прекрасное, внося в это чувство восторг заглядевшегося ребенка, страсть мужчины, искушенность эстета. Его Руна остается неотразимой, даже впадая в мрачное безумие. Что до Биче, она являет собой редкостную художническую удачу. Живой образ совершенства! Считается, будто это должно быть пресно, скучно. Грин же с блеском доказывает обратное. Облик и характер его героини полны такой чистой энергии, до того изящны и законченны, что читатель заодно с героем поддается очарованию при первом же появлении Биче Сениэль.
Это очарование не обманно. Просто мечтатель Гарвей и рассудительная, до кончиков ногтей земная Биче антиподы. Как сказал поэт, «определенные судьбою для разных полюсов земли». Нет в том ничьей вины. Но Несбывшееся — оно по-настоящему сбывается лишь тогда, когда Друд встречает Тави, на пути Гарвея является Дэзи и т. п. Это героини совсем иного склада. Там — уверенная грация юных хозяек жизни, отточенность ума, уравновешенность чувства, сдержанная приветливость безукоризненного воспитания. Здесь — прелесть стихийного порыва, фантазерство, смешная щенячья резвость, а за всем этим — смятение души, не находящей себя в пределах так называемого обычного хода вещей.
Они тоже искательницы невозможного. Потому и встают так естественно рядом с мятежными гриновскими героями вместо того чтобы семенить вслед, являя образцы женской преданности. Думаете, Ассоль уплывает с Грэем потому, что он хорош собой и приплыл под алыми парусами? Это только в фильмах все так незатейливо. Им по пути, вот что главное. Для Грина, мастера придумывать чудеса, нет большего чуда, чем встреча таких двоих.
Тут уж не залог благополучного устройства дома и продолжения рода. Вообще не средство для чего бы то ни было, но абсолютная самоцель. «Радостное, жадное внимание», с каким герои Грина умеют вглядываться в душу любимого человека, неисчерпаемо и бессмертно, как сама душа. Это может наполнить жизнь, долгую или короткую, так же, как творческий процесс, никогда не надоедая, наполняет жизнь каждого, кто нашел свое призвание. В действительности такая любовь встречается не чаще, чем всякий иной род гениальности. Но Грин снова и снова пишет о ней, щедро наделяя этим даром самых разных своих героев. Потому что из всех тайн бытия эта особенно влечет его.
Бога ради, только не надо спрашивать: мол, что же будет, если все, вместо того чтобы строить семью и рожать детей, станут впадать в этакий бесплодный экстаз? Трудно вообразить вопрос более глупый и зловредный, чем сие древнее (но, увы, не стареющее) исчадие стадной психологии. И уж тем более нелепо предъявлять такие претензии искусству. «Все» тут ни при чем: что-что, а уж опасность вдруг зажить по законам Арвентура им не грозит.
Искусство если чему учит, то не подражанию (это и обезьяна умеет), а творческому восприятию мира. И помогает человеку понять себя. Кстати, на этот счет мне рассказали забавную историю. Одному третьекласснику, весьма «продвинутому» питомцу московской спецшколы, мама во время болезни читала вслух «Алые паруса». Закончив, спросила:
— Про что эта книжка, Левушка?
— Про любовь.
— Правда, красиво? Тебе понравилось?
— Да.
— Скажи, когда ты вырастешь, ты бы хотел, чтобы у тебя была такая любовь?
Мальчик добросовестно подумал. Верно, вспомнил, как Грэй обшаривал лавки Лисса, подбирая шелк нужного оттенка, как искал подходящих музыкантов для оркестра, как отказался от выгодного фрахта, как менял такелаж «Секрета» и посылал матроса Летику, веселого пьяницу и хитреца, чтобы разузнать у жителей Каперны все, что можно, о прелестной незнакомке. Поразмыслил, стало быть, Левушка и честно ответил:
— Нет, не хочу. Очень уж много хлопот с такой любовью.
Вы, возможно, подумаете: «Какой противный. Расчетливый, приземленный. Мальчишка, а рассуждает, будто старый чеховский Ионыч. На что такому Грин?»
Не скажите. Этот третьеклассник познакомился с Грином не без пользы. Он много чего понял. Что любовь, подобная той, о которой рассказывает книга, в мире существует. Что она дается деловеку недешево. И что он сам к таким — не денежным, заметьте, а душевным — тратам, пожалуй, не готов.
Прекрасно. Он знает это о себе. А сколько на свете взрослых бедняг, тоскливо ждущих и даже злобно требующих счастья, любви, не догадываясь о собственной несостоятельности. Этим ничто не поможет. А Лева делает обдуманный выбор. Он волен со временем изменить его. Или — нет. Но уже есть надежда, что для него такие вещи будут решаться при свете сознания. А это не пустяк. Уж поверьте.
Стало быть, утилизировать «Алые паруса» все-таки можно. Если есть такая потребность, в добрый час. Но даже извлекая из книг Грина воспитательный эффект, пожалуйста, помните: они существуют не для этого.
СМЕХ СКВОЗЬ МРАК
— Я вас презираю, — вдруг сказал он, выпуская клуб дыма. — В вас, вероятно, нет тех пропастей и глубин, которые есть во мне. Вы ограниченны… Вы — мелкая человеческая дрянь, а я — человек.
— Ха-ха-ха! — разразился я так, что он подскочил на два фута. — Хи-хи-хи-хи-хи! Хе-хе-хе-хе! Хо-хо-хо-хо!
— Хо-хо, — сказал мрак.
«Наследство Пик-Мика»
Специалисты не раз отмечали склонность Грина к иронии, пристрастие к литературной шутке, мистификации. Это верно. И оттенки гриновского смеха достаточно разнообразны. Но, может быть, вернее говорить здесь не о смехе, а об усмешке. Она бывает ласковой, презрительной, едкой. А еще есть у него совсем особенная, сумрачная усмешка.
Ею Грин отвечает безнадежности и абсурдам бытия, подступающему ужасу пустоты. Этот писатель многое знает о черном хаосе, готовом затопить и душу человека, и целый мир. Потому и тянется так к спасительному свету любви. Но там, где и любовь не спасет, у гриновского героя вырывается смех:
«— Сделай же нашу свадьбу, Битт-Бой, — просит Режи („Корабли в Лиссе“). — У меня будет маленький.
Битт-Бой громко расхохотался».
Он болен и знает, что обречен. Но рядом Режи, и последняя морская дорога еще манит его, и друзья-капитаны нетерпеливо ждут, с кем отправится в рейс лоцман Битт-Бой, «приносящий счастье». Поэтому он справляется с собой, и хотя «ветер кладбища» поет в его душе, смех умолкает. Он страшнее слез, такой смех.
А вот в «Наследстве Пик-Мика» он звучит постоянно. То тихий, почти неслышный, то раскатистый, эхом отдающийся во мраке. Почему во мраке? Потому что покойный Пик-Мик предпочитал ночной образ жизни.
«Клянусь хорошо вычищенными ботинками, я смеялся как следует только один раз и — ночью», — рассказывает этот чудак в своих посмертных записках, завещая приятелям прочесть его сочинение вслух непременно в присутствии пуделя Мика и запить бутылкой вина «за свой счет». И чуть только начинается чтение, «легкая как туман, задумчивая фигура Пик-Мика в длинном, наглухо застегнутом сюртуке вошла и села за стол».
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
