Ивушкин остался один. Он глядел на окно, на отставший уголок пожелтевшей марлюшки. Сейчас марлю трепал ветер в том месте, где откнопилась кнопка. Марлю прикрепили весной – от комаров. А сейчас комаров нету. Ивушкин отогнал эту ненужную мысль. Прислушался. На комоде тикал будильник. Тикал, тикал – у него никогда ни на что другое не хватало фантазии. Гнал время, гнал время, дуралей! А время, наоборот, надо бы остановить, чтоб можно было хорошенько во всём разобраться!
Что значит «списанная»? Ивушкин вспомнил, что про бороны, которые долго валялись у сараев на главной усадьбе колхоза, в Худяках, и которые недавно наконец свезли как металлолом, тоже кто-то говорил «списанные». Списанные – значит, негодные, ненужные, ничьи. Но Луша!!! Луша умница, труженица, добрая, душевная, такая рассудительная, такая, такая… Да, любимая, ну и что? Ивушкин её любил, потому что Луша его друг и прямо так и говорит ему об этом.
Ах нет, пожалуйста, не начинайте сразу же говорить, что это чудо или что так не бывает.
Умела Луша говорить, умела! И только всем было недосуг прислушаться, а может, просто все в это заранее не верили. А уж раз не веришь, так разве услышишь?
Тик-так, тик-так, тик-так!..
Тьфу ты, пропасть!
Ивушкин встал и оделся. С кем посоветоваться? Поговорить с конюхом, дядей Кузей?
Ещё неизвестно, что из этого получится. Единственный друг Валька, который старше на два года и очень умный, укатил к бабушке в Макарьев.
Дождаться маму? А зачем? Это ведь она сказала: «Ты хоть Фильке не говори». «Не говори»… А что «не говори»? Что они уезжают в этот проклятый город, он знает. Что «не говори»? Про Лушу? Куда, куда они собираются её девать?
На дворе что-то брякнуло. Может, Луша, пытаясь урезонить надоедливых мух, задела копытом стену?
Ивушкин поспешил на двор. Дверь скрипнула. Луша скосила на Ивушкина большой лиловый глаз, передёрнула серой в светлых пятнышках шкурой, махнула хвостом, спросила, позабыв поздороваться:
– Сегодня купаемся, Ивушкин? – Потом заметила, что с ним что-то происходит. – Ты что не такой? Что-нибудь случилось?
– Случилось.
– Что?
– Беда, вот что.
– Какая?
Луша спросила спокойно, точно он просто ей сообщил, что к ним залетала бабочка.
– Ну мы же переезжаем в город!
– Почему ты кричишь? Переедем, и всё. Ивушкин мучился ужасно. Он не знал, как сказать, чтобы сразу не огорчить, не обидеть Лушу.
– Луш, но ты ведь лошадь.
– Да ну? – притворно удивилась Луша. – Вот новость-то!
Ивушкин даже и не улыбнулся.
– Лошади в городе не бывают, – сказал он уныло.
– А кто бывает?
– Машины. Легковые и грузовики. УАЗы, МАЗы, КамАЗы.
– Да будет тебе! Таких и слов нет.
– Есть. Это марки машин.
– Ты смотри!
– Луш, ладно тебе, ведь не до шуток.
– Ивушкин, я не понимаю. Ты объясни. Деваться было некуда. Пришлось объяснять.
Луша сразу посерьёзнела, погрустнела.
Два года вместе. Она так привязалась к Ивушкиным. Любила возить Ивана Филипповича в поле, пастись тихонько у обочины, пока он распекал младшего агронома и бригадира. А уж как она любила Ивушкина!
Ивушкин был лёгкий, почти невесомый! Они вместе неслись через луг и влетали в Меру, там, где пологий бережок и маленькая золотистая песчаная отмель. Мера взрывалась брызгами, в каждой капельке отражались сразу и луговые цветы, и солнышко, и прибрежные ракитовые кусты, от этого капельки речной воды делались разноцветными и на душе у обоих становилось весело, легко и разноцветно.
А зимой! Ивушкин насыпал Луше овса, садился рядом на маленькую скамеечку, которая осталась от прежних жильцов (хозяйка, сидя на этой скамеечке, доила корову Ромашку). Ивушкин усаживался на скамеечку, и они с Лушей беседовали…
А что же теперь получается? Вся семья уедет в город, где эти «разы, двазы, мазы», а она останется одна – голодная, холодная, печальная и никем не любимая? Брошенная?
«Так не бывает, – думала Луша. – Разве своих бросают?»
Что-то во всём этом не было похоже на правду, что-то кололось и царапалось в голове, или в душе, или где уж там – неизвестно, где-то внутри. Не вязалось, не верилось. Но Ивушкин объяснил всё складно, и выходило всё так.
Ах, не надо было, не надо было Ивушкину просыпаться и слушать разговор! Тогда бы не получилось столько разных тревог.
Впрочем, тогда не получилось бы и сказки, которую пережили Ивушкин и Луша. А у кого в детстве не бывает сказки, тот вырастает сухим, колючим человеком, и люди о него ушибаются, как о лежащий на дороге камень, и укалываются, как о лист осота.
Забегая вперёд, я вам скажу: Ивушкин вырастет хорошим человеком. Добрым, душевным, понимающим. Может быть, и оттого, что в детстве у него была Луша и с ними обоими случилась сказка.
Потому что дальше было так.
Глава вторая.Вихроний
– Ивушкин, ты думаешь, в этом нет никакой ошибки? Они уедут? Тебя возьмут, а меня – нет?
– Ну я же слышал! Ты понимаешь?
– Но они хорошие. Они твои папа и мама. Папа и мама не бывают плохими.
– Луш, я не сказал, что они плохие. Только они не всё понимают. Они – взрослые.
– Значит, я тебя больше никогда не увижу, так, что ли?
Ивушкин не ревел только потому, что рёвой он не был. Внутри у него всё плакало и всхлипывало по-девчачьи. Он молчал, бессмысленно уставившись взглядом в пол. По полу полз муравей, пытаясь утащить соломину в четыре его собственных роста. Куда он её волок? В лес?
В лес…
– Луша, – сказал Ивушкин, – ничего другого не остаётся.
– Что ты говоришь? – дёрнула своими аккуратными серыми ушками Луша.
– Я говорю, – повторил Ивушкин каким-то севшим, с хрипотцой голосом, – что ничего другого не остаётся. Нам надо убежать.
– Как это? Куда?
– Так. Уйдём. В Синий лес, например.
– Ты думаешь, так будет правильно? Правильно – неправильно, для Ивушкина в тот момент это никакого значения не имело. Он не хотел – впрочем, что я! – просто не мог расстаться с Лушей, её надо было срочно, быстро спасти от этого страшного слова «списали». Больше ни одна мысль не помещалась у Ивушкина в голове. А уж правильно ли он поступает и даже как ему здорово за это влетит, он не думал. Не думал он и о том, как мама будет тревожиться, когда, вернувшись, не обнаружит его дома. Забыл, а впрочем, должно быть, никогда толком и не знал, как обмирает мамино сердце, когда она теряет из виду своего ребёнка, как волнуется папа, когда сын бродит неизвестно где. Хотя, может, и меньше, чем мама, потому что чувствует, что сын – мужчина, что просто так, ни с того ни с сего, не пропадёт.
Ивушкин когда-нибудь сообразит, что заставлять волноваться других людей не годится. Он узнает, что это называется эгоизмом. Всё поймёт и постарается так не поступать.
Но это будет потом. А пока что, в тот день, первого августа, когда будильник с электрической батарейкой внутри показывает без четверти двенадцать и тихонечко тикает и тикает, Ивушкин окончательно принимает решение.
– Пошли!
– Хорошо. Пошли. – Луша вздохнула длинным, печальным, протяжным вздохом: – Ффухх!
И вот они уже идут через главную усадьбу в Худяках по просёлку, в сторону Синего леса.
В Худяках народу на улице мало. Все – в поле. Им попались навстречу только две старые-престарые бабушки да совсем маленький мальчонка. Этим решительно не было никакого дела до того, куда Ивушкин ведёт среди дня старую Лушу. Может, в Угольки на кузню, может, в Синий лес за волнушками…
Пыль на дороге пахла тепло и уютно. В ней аккуратно отпечатывались Лушины копыта и кеды Ивушкина.
Над головами проносились деревенские ласточки, которые по дурной привычке всегда выбирают самое неподходящее место для игры в догонялки и ни на кого не обращают внимания.
Луша и Ивушкин миновали поле, покрытое кучами соломы, похожими на отдыхающих львов.
«Пресс-подборщик здесь не работал», – отметил про себя Ивушкин и тут же про это забыл.
Вот и Синий лес. Они за лето бывали здесь уже сто раз. Тут они любят входить в лес – возле старой липы. Луша чуть-чуть пригнулась, и они сразу оказались в прохладе и тишине.
Всё здесь было как обычно. Рядом с обгорелым осиновым пнём лежал вот уже второе лето и ржавел неизвестно кем и зачем принесённый обруч от бочки. Посреди обруча цвёл лютик, и цвёл колокольчик, и рос кустик земляники. Один листок сделался по-осеннему красным и вроде светился, точно под ним горела маленькая лампочка. Пропел свою всегдашнюю песенку зяблик. Слетела на землю еловая шишка. Как всегда, всюду синели полянки, сплошь покрытые вероникой. Она цвела здесь всё лето.
Может, лес потому и называется Синим?
Луша остановилась. Ивушкин тоже.
– Ивушкин, постой, – начала Луша каким-то торжественным голосом, как будто собиралась сообщить по радио важные новости.
– Ты что, Луш? Ну чего тут стоять, на опушке, когда всякий может увидеть.
– Конечно. Но ты подумай всё-таки, хорошо ли так – взять и убежать. А? Ты всё-таки подумай.
