Читаем без скачивания ЦЫГАНСКОЕ СЧАСТЬЕ - Илья Митрофанов

Нашла я пятнадцатый блок. Синей краской было написано на стене, что пятнадцатый. Большой блок, каменный, решетки на окнах и двери с окошком. Я постучалась - окошко открылось. Грубый голос спросил: "Хто там еще?" Я бумажку дала. Загремели запоры железные, много запоров. Бог мой! Что они прячут? Там люди больные лежат. Кто к ним полезет? Кому нужен больной человек?

Дверь открылась, вошла я.

Кашей горячей пахло, сладко пахло. Я вспомнила, что не ела. Ничего, потерплю, Я умею терпеть, Огляделась. Фоменко увидела. Он тоже в белом халате был. Голова лысая, а усы, как у цыгана, только рыжие. Глянул на меня сверху вниз:

"Ну и шо? На судьбу погадать пришла?" - спросил.

"На разлуку, Тимофей Ларионыч",- ответили сзади.

Я оглянулась. Тетку увидела, ту, что к проходной шла. Она за столом стояла, масло делила ложкой. В горячую воду ее опустит и шарик масляный кладет в тарелку. И тут по "процентовке" живут, подумала. И тут домой тянут сумками. Тянут, и как еще тянут. У тетки и у Фоменко лица блестели от масла.

"На разлуку лучше, Тимофей Ларионыч,- повторила делилыцица,- Пускай на разлуку тебе погадает…"

"Я с тобой и так не расстанусь,- пообещал тетке Фоменко и на бумажку глянул: - Пра-пус-ти, Фамэнко. А имя-отчество где? Командиры, ити вашу в двадцать. Вас много - Фамэнко - одын…"

"А хто там у белом доме седня?" - спросила делилыцица.

"Читатель,- ответил Фоменко и спрятал бумажку в карман, оглядел меня с ног до головы.- На, прикинь!" - дал мне халат: две таких как я, в этом халате поместятся. Я рукава подвернула. Делилыцица за спиной засмеялась.

"Тимофей Ларионыч! Невеста, глянь!"

"Счас женим",-сказал Фоменко и по коридору меня повел. Он впереди, я сзади шла, в затылок ему глядела. Толстый затылок был у него: три складки на масле больничном наел. Стучал сапогами как конь. Зачем ему сапоги, я подумала. Он не военный, он врач. Врачи в сапогах не ходят. Нет, нет, он не врач. Он выше врача. Он бирэво здесь, большой бирэво. Хоть бы спросил что-нибудь. Слово одно. Нет, молча шел, руки в карманах халата держал, на меня не смотрел, вроде нет меня, цокал подкованными сапогами. К двери подошел, вытащил из кармана ручку, открыл дверь, и следом за мной закрыл, а ручку в карман.

Мне жутко стало. Он и меня закроет, подумала, и не выпустит. Чует душа - не выпустит. Вот, еще одна дверь. Тоже ручкой открыл, на меня глянул, вспомнил, что я следом иду.

"А хто он тоби, Богдан?" - спросил.

"Муж мой",- ответила я.

"Муж? - переспросил Фоменко.- Эге-е-е, жинка! Не скоро ты с им у кровать ляжешь…"

"Ничего, Подожду…"

"Жди, жди. Я рази что говорю? Жди, нэ журы-ысь!" - И дверь открыл.

Гноем, гнилью цвелой в комнате пахло. Сильно пахло. Я не знала, что люди живые могут так пахнуть. Я все запахи знаю, я в жизни все повидала, я на помойках кости искала, копыта, старые вещи, и там гниль была, но не так сильно пахло - там ветер был, а здесь окна были закрыты, с решетками окна, белилами крашены. Я голову подняла. И снова картину увидела. Снова халтуру увидела. Луг нарисованный был на картине, солнце в небе светило. Молдаване, русские и хохлы на лугу плясали. Смеялись. Бог мой! Зачем они и здесь халтуру повесили? Нет здесь травы, нет здесь солнца и ветра нет. Здесь воздух тяжелый. Здесь горе живет. Горе в лицо глядит. С боков, сзади глядит.

Люди больные, ум потерявшие, на кроватях сидели, лежали, ходили взад и вперед. Молодые, старые, всякие, молдаване и русские, хохлы и болгары. И все на меня глядели. Глазами царапали, раздевали.

"Рота, подъем! - крикнул Фоменко.- Шо? Шо приуныли, орлы? Седня пятница - банный день! - И мне подмигнул: - Нэ журысь, жинка! У нас тут - во!" - Палец свой вверх поднял, подмигнул. Я на людей посмотрела. Я лицо любимого увидеть хотела.

"А Богдан где? Где Богдан мой?"

"Богдан? - усмехнулся Фоменко.- Богдан в отдельной палате! - И зашагал в конец комнаты, дверь открыл, крикнул: - Эй, пэрэ- ляканый принимай жену…"

Сердце мое забилось, сильно забилось. Я вошла в комнату. Решетку белую на окне увидела. Банка от помидор на окне стояла. Так и запомнила я эту банку от помидор. И две веточки в банке засохшие. Рядом с окном кровать. Богдан сидел на кровати, глядел в окно. Я не узнала его. Богдана своего не узнала. Он бородатый был. Черная борода и усы черные. Я подошла к нему. Я на кровать села.

"Богдан!-позвала тихонько.- Богдан1-И за руку его взяла. Руку поцеловала: - Богдан! Это я - Сабина… Я… Богдан…"

Он поглядел на меня, как на белую стену глядят.

"Богдан! Я пришла к тебе, Богдан! Родной мой! Счастье мое! Это я, Сабина. Ну? Посмотри на меня. Не будь чужим! Богдан, родной мой, не будь чужим…"

Он не ответил, и я заплакала. Я не могла поверить, что он меня не узнает. Не верю, не верю! Он должен меня узнать. Должен. Сейчас, вот сейчас он узнает. Сейчас улыбнется, волосы мои ладошкой погладит. "Сабина,- скажет,- Сабина, любимая…"

Нет, не сказал. Не улыбнулся. Глядел в окно. За решетку глядел. Глаза его карие не мигали. Родные глаза. Нет таких глаз у тебя. Ни у кого нет. У него грустные очень глаза. Даже когда он смеялся - вечер в глазах стоял. Тихий вечер. Когда солнце висит над крышами, когда ветер летит с Дуная, когда над всем нашим краем флуер17 играет, и я этот край вижу, людей наших вижу, тихих, покорных людей, себя чистую вижу, царицей вижу над всем нашим краем.

"Богдан! Мой Богдан! Посмотри на меня! Ты забыл Сабину свою? Богдан? Забыл? Это я, я пришла к тебе, я. Слышишь, как сердце мое стучит? Богдан, мой Богдан. Видишь, тепло к нам пришло? Скоро акации зацветут. Ты не болей, мой родной. Тебе не надо болеть. Тебе историю рисовать надо. Никто, кроме тебя, не нарисует историю нашу. Ты сам говорил - никто. Я тебе красок достану - белила достану, аквамарины и сурика. Услышь меня, Богдан. Родной мой, услышь!

Как в стену мои слова. Не слышит Богдан. Смотрит в окно.

Фоменко к нему подошел. В лицо заглянул, ладонью своей по щеке его хлопнул.

"Та-а-ак! Поставим диагноз! - сказал.- А ну-ка, в очи мени гля- ды! - И мне подмигнул:-Усё ясно! У него сичас торможение нервных клеток. Есть такие клетки в голове. Ниче-е-е! Вылечим… Фомэн- ко всех вылечит… Прыходь через месяц, дивчина!"

"Я никуда не пойду! - я сказала.- Богдан! Я буду с тобой. Слышишь, Богдан?"

"Ты шо? Руську мову нэ розумиешь? - спросил Фоменко.- Я диагноз тебе сказал: в торможении он…"

"Не пойду! Никуда не пойду!" - я ответила. Усмехнулся Фоменко, усы свои рыжие облизал, похлопал меня по плечу:

"Не-е-е! Так не пойдет дело. Это ^медицинское учреждение, а не гостиница…" - И за руку меня потянул. Бог мой! Какая рука у него была сильная, крепче клещей рука. Поднял меня с кровати. На руки поднял. Я вырваться не могла. Понес меня к двери, успокаивал, как дитя малое: - И чего, спрашивается, переживать? Така гарна дивчина! Найды соби цыгана! Живи з им, кохайся…"

"Не нужен мне цыган! Никто мне не нужен! Мне Богдан нужен… Вылечи его, доктор. Богом прошу… Я тебе денег дам! Сколько душа твоя хочет, дам…"

"Денег? - переспросил Фоменко и на ноги меня в коридоре поставил-Деньги- цэ дело хорошее… Тут надо подумать. Тут тэра- пия надо. А тэрапия - это ого-го-о! Ниче, нэ журысь. Вылечим. Раз Фомэнко сказал, значит - вылечим…"

Видела я, как он лечил. Я все видела. Я всю их жизнь, с утра и -до вечера, видела. Я каждый день почти приезжала в Кислицы. Все меня уже знали. Всем я Хрущевы возила. Была у меня удача. Хрущевы пошли. Чистые, новые. Гажё проезжих много было в Ахиллее. К теплу, к морю ехали. Я на вокзал ходила, я чемоданы брала, вещи брала, кошельки толстые. Я ничего себе не купила. Я все в Кислицы везла. Через будку собачью шла. Курице старой мохера дала, два мотка. "И как ты угадала, что мне мохер нужен? - она спросила.- Иди! Иди! Хоть живи у нас",- так сказала.

В ночь-полночь я могла прийти.

Все меня в пятнадцатом блоке знали. Делильщицы масла, их трое было, и повариха была, и уборщица - все меня знали. Смеялись сперва. "Глянь! Опять к переляканому! Как собачка…" - повариха так говорила. А уборщица, пожилая была, ей ответила: "Дай Бог, чтоб за тобой так бегали, Марья Санна…"

"За ней не побегут! - Фоменко смеялся.- Бона сама от кого хочешь убежит. А? Марь Санна?"

Он тоже ко мне привык. Я ему куртку овечью достала. Болгарскую куртку. Он ее под халат надевал. Меня всегда пропускал. Только стукну в окошко, он тут.

"А-а! Сабина! Прохо-о-одь! Диагноз у Богдана твоего той же самый. Температура нормальная, а клетки на торможении… Иды, иды, побачишь сама…" Я шла. Я никого не боялась в палате. Ни старых, ни молодых. И они меня не трогали. Они нормальные были люди. Как ты и как я, как любой каждый. Только голодные очёнь. Бог мой, какие голодные! Собака бездомная больше ела. Делильщицы масла им мало давали, хлеба мало давали. Кашей жидкой кормили. На воде кашу варили. А на стене листок в столовой висел. Про мясо было на листке написано, про виноград и помидоры,

Я что могла, то носила. Я всех их жалела. Я помидоры носила, я им отдавала. Богдан не ел помидоры. Я принесу, первые из теплицы, на кровать сяду.

"Богдан! - прошу.- Поешь…"