— Так отпустите. — неожиданно встревает в нашу полусерьезную перебранку Катя. — Если Сергей жив, мы должны спасти его. Узнать, что случилось в бункере.
Сырецкий тяжело вздыхает. Так, словно не отпускает на задание бегуна, а отправляет на войну своего единственного сына.
— Хорошо… Ира, возьми с инструменты — по пути восстановите связь. Если есть с кем связываться, конечно.
Он не был с нами в «тройке», но видел фотографии побоища, устроенного там мародерами и кровавого пиршества собак. Он знает, с чем мы столкнулись в захваченном бункере, и прекрасно понимает, что подобная картина может ждать нас и в «пятерке».
Я киваю и выхожу из кабинета, направляясь в «оружейку» — за инструментами и оружием. Одно плохо — после этого сумасшедшего дня мне даже не дали отдохнуть. Не то, чтобы силы на исходе — бегунам это вообще не грозит, если, как говорил Винни-Пух, «вовремя не подкрепиться», просто устала голова. Мозгу, ведь, тоже требуется отдых, даже если этим отдыхом будет полный кошмаров сон, а другого у меня, надо сказать, не было уже пять лет…
Глава 4
Северные ворота мало чем отличаются от западных. Все те же громадные стены, те же ангары для техники, разве что самой техники несколько меньше. Западные ворота выходят на основной маршрут, ведущий к Ядерному карьеру, где добывается уран и, по сему, техники возле них сгруппировано несколько больше. За северными же воротами открывается лишь чудовищное и всеобъемлющее Черное Безмолвие, да «пятерка» в пяти-шести километрах от завода…
Толя уже ждет меня. Глядя на него я, с одной стороны, завидую ему, а с другой — глубоко сочувствую. Ему чуть больше двадцати лет, расцвет молодости… Он силен, быстр и умен, при чем все эти качества многократно усилены способностями бегуна. Будущее за такими, как он или, быть может, именно за ним. Но с другой стороны, хотел ли он этого? Мечтал ли в детстве о том, чтобы стать охотником Черного Безмолвия? О том, чтобы быть кумиром молодежи и, одновременно, тем, чьим именем матери пугают маленьких детей. «Вот не будешь есть суп из липовой коры — позову страшного дядьку Толю-бегуна. Отдам тебя ему…» Да, нас боготворят, но еще больше боятся. Наверное, так и должно быть — люди всегда обожествляли кого-либо. Деревянных идолов, пророков… Поклонялись Христу. Но никогда еще божество не сходило со своего постамента, чтобы ворваться в толпу людей.
Моя юность прошла в довоенные годы, когда казалось, что солнце будет сиять над головой вечно, что тьма — это лишь время суток, и что зима в Сибири всего пол года. Толе повезло меньше — когда я заканчивала институт, наслаждаясь всеми прелестями молодой студенческой жизни, он еще пешком под стол ходил. Он не видел, и никогда не увидит той юности, в которой ошибка не влечет за собой смерть.
Но нельзя жить прошлым — оно уже ушло. Нельзя жить будущим — его еще нет, и, в нашем случае, быть может, никогда и не будет. Нужно жить настоящим, а настоящее принадлежит Толе и, в меньшей степени, мне. Ну и неизвестному бегуну-мародеру, конечно…. А вот это уже плохо.
— Пошли. — вместо приветствия говорит мне Толя. В Безмолвии слова вообще излишни.
— Пошли. — соглашаюсь я. — Пойдем отвоевывать настоящее.
Он удивленно смотрит на меня, но вопроса так и не задает. Быть может, понял, быть может, просто счел это моим очередным ребячеством.
Двумя облачками темноты мы скользнули за ворота, выходя на просторы Безмолвия. Одновременно мы нагибаемся, набирая в пригоршни черный, радиоактивный снег, разминаем его в руках, чувствуя, как по пальцам скользит холодная вода… Как ладони покрываются черными разводами стекающей с них грязи. Мы глубоко вдыхаем, приноравливаясь к холодному воздуху Безмолвия, подготавливая наши тела к поддержанию температуры на нужном уровне.
Углубляем порог чувствительности, начиная видеть четче и ярче, слышать звуки, недоступные никому, осязать каждую снежинку под ногами… Мы выходим на охоту.
— Нужно поесть. — шепчет Толя, и его шепот кажется мне рокочущим громом.
— Нужно. — соглашаюсь я.
Мы срываемся с места, несясь не в сторону «пятерки», а немного западнее — к ближайшему лесу. Холодный ветер свистит в ушах, снег взрывается коротким сухим треском под ногами… Мы слышим треск каждой снежинки, по даже нам самим непонятным признакам мы безошибочно определяем, что перед нами — твердый наст, или же яма, засыпанная рыхлым снегом. Мы обоняем тончайшие запахи, исходящие из леса, слышим, как высоко над нами поносится орел, высматривающий своим инфракрасным зрением добычу на черном снегу, по отпечатку лапы определяем, что около двух часов назад здесь прошел взрослый медведь… Он не мог уйти слишком далеко. Он и станет нашей добычей. По одиночке мы, быть может, и не рискнули бы встретиться в Безмолвии с одним из самых жутких его порождений — шестилапым медведем, но сейчас, во-первых, нас двое, а во-вторых, у нас слишком мало времени для того, чтобы выбрать дичь попроще.
— Далеко. — шепчет Толя. — Уходит на запад.
— Догоним. — отзываюсь я. — Я выдохнусь не скоро. Сегодня уже ела…
— А я — нет.
Толя слабеет. Значит, не смотря на его молодость и силу, сегодняшнее настоящее принадлежит мне.
Мы несемся по Черному Безмолвию, умело лавируя между деревьями. Пару раз мы отвлекаемся на новый след — один раз нашу дорогу пересек след пятиногого лося, но след слишком давний, чтобы мы рискнули сойти со своего. А второй — след рыси, шарахнувшейся в сторону от идущего напролом по лесу медведя. Рысь — дичь слишком мелкая для нас двоих, хотя одна я бы на нее позарилась с удовольствием.
Трижды мы сбивались со следа, пролетая мимо, когда медведь делал резкие повороты в стороны. Последний раз мы наткнулись на отчетливые следы крови на черном снегу — видимо, медведь задрал здесь маленького оленя. Сожрал целиком — от несчастного существа остались в буквальном смысле лишь рожки, да ножки. Запах крови забил все остальные, поэтому мы с огромным трудом вновь находим след медведя…
Теперь, вдоволь наевшись, он стал тяжелее на подъем. Шел медленно, не торопясь, словно прогуливаясь по мертвому лесу. Следы перед нами были совсем свежими, оставленными менее чем четверть часа назад.
— Выдыхаюсь. — прошелестел на бегу Толя. — Скорей бы.
— Если хочешь — остановись. Я догоню его и прикончу.
— Нет. Я еще не начал вариться, пока я только на исходе.
Под «вариться» мы понимаем то самое состояние, когда радиация начинает разлагать наши собственные ткани. Внешне — практически никаких изменений, но на деле ты начинаешь распадаться на запчасти…
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
