Из всех богов Муж был самым противоречивым. Творец и разрушитель, которого полагалось бояться, которым полагалось восторгаться. Как Д’мит’рий он воздвигал города, как Крак’т разрушал их. Как Падлопан он был богом болезни, как Гарвард – богом силы. Он был богом земледелия и богом войны. Как Зэц он был Смертью, как Кен’т отвечал за новую жизнь в утробе. Как Карзон он был всеми ими сразу.
Пиол Поэт много раз вставлял Мужа в свои пьесы, но как Кен’та – ни разу, хотя о Любовнике рассказывало множество красивых легенд. По большей части они являлись вариациями одной и той же трагической истории Исматон, смертной, которая зачахла и в конце концов покончила с собой, не в силах жить без его любви. Труппа Тронга никогда не ставила пьес с Кен’том среди действующих лиц.
– Замечательно красивый экземпляр, – проговорил бог; его голос уже звучал ближе. – Он дорого обошелся тебе, значит, то, что тревожит тебя, действительно серьезно. – Он хихикнул. – Тебе там удобно?
Чего она не ожидала от бога – так это хихиканья.
– Э… да, Боже. – Она чуть приподняла голову и увидела две босые ноги. Сильная рука протянулась и подняла ее. Она все опускала лицо, пока палец не приподнял ей подбородок, и она встретила его улыбку.
Раньше, пока она жила с труппой, она видела Карзона в разных его ипостасях в исполнении многих актеров – Дольма, самого Тронга, Гольфрена, мужчин из других трупп. Его всегда изображали бородатым, часто в доспехах и по возможности очень крупным. Кен’т вовсе не походил на того, каким она его себе представляла. Во-первых, он был моложе и не таким большим, хотя его руки и плечи казались достаточно мощными. У него были курчавые волосы и усы в ниолийском стиле. Он был одет в безрукавку и штаны до колен – разумеется, зеленые. По крайней мере с цветом не напутали. И все же в нем не было ни намека на божественное величие. И оглушительной, всеподавляющей сексуальности в нем она тоже не видела. Это был коренастый, жизнерадостный молодой мужчина, по-своему привлекательный, слегка надушенный мускусом и лавандой. Он ободряюще улыбался ей. Глаза его… разве вот глаза…
– Почему бы тебе для начала не представиться?
Она заставила себя собраться с мыслями.
– Элиэль Певица, Боже.
– Добро пожаловать в мой дом. – Он расстегнул ее плащ, одобрительно осмотрел его и кинул на кушетку. Он сделал шаг назад и внимательно оглядел ее.
– М-м! Ты не только потрясающе красивая женщина, Элиэль Певица, но у тебя еще и изысканный вкус!
Она поперхнулась, пробормотав что-то в знак признательности. Теперь у нее хватало денег на все ее капризы, и это платье было ее самым новым и лучшим, только недавно купленным на зиму. Она его еще ни разу не надевала – хорошая белая шерстяная ткань, украшенная только пуговицами из горного хрусталя и парчовой отделкой ворота. Она всегда предпочитала платья с длинным подолом, чтобы прятать тяжелые башмаки, а длинные рукава и высокий воротник – это, наверное, реакция на чисто символическую одежду, в которой ей приходилось выступать. Правда, и это платье плотно облегало ее талию и поддерживало высокую грудь; ниже талии оно ниспадало свободно. От похвалы у нее закружилась голова. Она избегала встречаться с ним глазами, чувствуя, как заливается краской.
Он отвел ее к коричневой кожаной кушетке, усадил у огня и сам сел рядом. Она сцепила руки на коленях и уставилась вниз – словно четырнадцатилетняя девица на свидании с первым мужчиной.
– И ты утверждаешь, что ты моя дочь? Кто была твоя мать?
– Итерия Импресарио. – Не дождавшись ответа, она продолжала: – Она исчезла на две недели, здесь, в Юрге. Я почти ничего о ней не знаю. Она родила меня, а потом умерла, и меня растили мой дед, Тронг Импресарио, и его жена… то есть вторая жена, Амбрия. Она говорила, что моя мать была вовсе не плохой женщиной, просто она… – «Ее соблазнил бог!» Но вслух произнести этого Элиэль не могла. – Зачахла от любви?
Кен’т едва слышно вздохнул.
– Боюсь, такое случается. Я не помню этого имени. Возможно, это и был я. Обыкновенно я не такой непостоянный – всего две недели? Но возможно, возможно… – Он обнял ее. – Ты достаточно красива, чтобы быть ребенком бога. Ты зарабатываешь на жизнь пением?
– Да, Боже. – Сердце, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди.
– Где?
– О, везде, где придется. Я выступала во многих Вейлах, и в Юрге тоже много где. – Она не сочиняла. Труппа Тронга много странствовала. Тигурб’л часто устраивал ей выступления в частных домах.
– С ума сойти! – мягко проговорил бог. – И ты упомянула об Освободителе! Уж не ты ли та Элиэль, о которой говорится в «Филобийском Завете»?
– Да, Боже.
– Отец?
– Да… отец. – Она искоса посмотрела на него.
Он ждал, задрав темную бровь. Он улыбался, но без издевки, совсем не так, как ухмылялся жрец. Он относился к ней совершенно серьезно.
– Говори же…
– Я сделала все, о чем говорило пророчество. Когда Освободитель появился, я утешила его, я омыла его. Он был очень болен, и я выходила его. Я сделала все, что от меня требовалось, отец!
Кен’т нахмурился.
– Знаешь, пожалуй, такое обращение мне не нравится. У меня нет опыта отцовства, Элиэль. Не мое это дело. Для этого тебе больше подойдет Висек.
– Конечно, Боже.
– Я бог мужской силы, – как бы извиняясь, продолжал он. – У меня свои обязанности. Если бы я следил за всеми ублюдками, которых наплодил, у меня бы не осталось времени ни на что другое. Тебе ясно?
– Да, конечно. Боже.
– Называй меня Кен’т.
Она молчала в замешательстве.
– Ну давай же! – сказал он, теперь уже с насмешкой. – Ты хотела меня во плоти. Ты получила меня во плоти, так что называй меня Кен’том!
– Да, Кен’т.
– Так-то лучше.
С минуту он просто улыбался ей. Она улыбнулась ему в ответ, почувствовав себя увереннее. Он был хорош собой – теперь, когда она рассмотрела его получше. Хорош собой и привлекателен. Его лицо ни капельки не напоминало лица статуи. Никакой надменности, никакой грубости – наоборот, доброе, внушающее доверие и симпатию лицо.
– Сколько тебе лет?
– Семнадцать… Кен’т.
– Значит, когда явился Освободитель, ты была еще ребенком. Он не был младенцем, конечно, хотя по тексту можно понять и так. Сколько ему было тогда?
– Он говорил, восемнадцать.
– Любовники?
– О нет! Конечно, нет!
Он нежно притянул ее к себе.
– И что ты хотела рассказать мне о нем?
Ага, дело может принять деликатный оборот. Ее сердце снова ускорило свой бег.
– Говорят, он объявился в Джоалвейле.
– Верно, ходят такие слухи.
Она несколько раз глубоко вздохнула, как делала обычно перед тем, как петь особенно трудную песню.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
