Если в Уайт-холле Филиппа и его соотечественников всячески обхаживали, а королева просто не спускала со своего супруга влюбленных глаз, то на улицах Лондона им далеко не всегда были рады. «Убирайтесь туда, откуда приехали!» – кричали вслед мальчишки. Разговаривать по-испански не желал ни один человек. Да и при дворе улыбались, рассыпались в комплиментах и… давали понять, что корону Филипп попросту не получит.
Испанцы решили остаться в Лондоне, только пока не станет известно, что королева забеременела. Временами Филипп с ужасом размышлял, что будет, если это случится очень не скоро или не произойдет вообще. С каждой ночью ему все тяжелее становилось выполнять супружеские обязанности, а днем мило улыбаться и шутить, не зная ни слова по-английски. Особенно испанцу досаждало обожание со стороны супруги. Мария любила мужа со всей неистовостью первой и последней любви, готова была смотреть в его глаза ежеминутно, слушать его голос и держать его за руку. Это становилось слишком тяжелой обязанностью. Что если сорокалетняя королева попросту вообще не способна родить?!
Подкупленные королевские прачки в свое время успокоили отца Филиппа, мол, все в порядке, простыни ежемесячно бывают исправно испачканы. Но сколько же придется ждать?
Устав от лондонской сырости и холода, свита потихоньку начала покидать своего короля, под любым предлогом возвращаясь на родину. Филипп мрачнел с каждым днем, играть счастливого супруга становилось все труднее.
Единственной отрадой для него было возвращение Англии в лоно римской церкви. Ради этого он готов нести свой крест в виде влюбленной нелюбимой супруги, но не всю же жизнь!
А Мария была счастлива, произошло то, о чем она и мечтать не могла – Англия снова под благословенной рукой папы римского, а у нее молодой муж-красавец, который ждет не дождется рождения желанного наследника.
Модные веяния до Вудстока не доходили вовсе, а если бы и доходили, то уж одевать узницу в модные наряды в обязанности Бедингфилда не входило вовсе.
Конечно, Вудсток не Тауэр, но все равно тюрьма. Старый дворец готов развалиться от сильного ветра, его пришлось срочно латать. Всюду сквозняки, рамы окон от сырости повело, в щели немилосердно дуло, везде паутина и старый тростник, покрытый плесенью… Но Елизавета радовалась и этому.
Сначала Бедингфилд воспротивился ее командному тону, но девушка так глянула на своего мучителя, что он замолчал:
– Я не собираюсь жить среди крыс и улиток! Здесь нужно навести порядок, даже если вы привезли меня сюда уморить!
Несколько дней согнанные со всей округи селяне мыли, скребли, чистили. Наконец, дом приобрел мало-мальски жилой вид, но Елизавета поняла, что зимой в нем будет очень сыро и холодно. Печи немилосердно дымили, да и было их всего две. Располагаться рядом с ненавистным Бедингфилдом не хотелось, и она попросилась жить в двух маленьких не отапливаемых комнатках, из окон которых, однако, открывался прекрасный вид на окрестности. Бедингфилд фыркнул:
– Надеетесь бежать? Под вашими окнами постоянно будут находиться охранники.
Не выдержав, Елизавета огрызнулась:
– Когда я стану королевой, первым, кого прикажу казнить, будете вы, Бедингфилд!
Она тут же пожалела об отсутствии выдержки, потому что глаза сэра Генри зло блеснули. Ну разве можно дразнить того, от кого зависишь? Мало ли что он завтра напишет королеве?! Но и просить извинения у противного мучителя Елизавета тоже не собиралась, разве что стала осторожней, а вернее, попросту молчаливей. Именно в Вудстоке у нее развилось умение держать язык за зубами, когда нужно.
Правила содержания разработала сама Мария, они были строгими и предусматривали полный запрет на связь с внешним миром. Никаких писем, читать только то, что сочтет нужным прислать сама королева, на прогулку выходить под надзором ненавистного Бедингфилда. Даже присланного по ее просьбе Цицерона тот не просто пролистал, а только что не понюхал каждую страницу и переплет, чтобы ненароком не пропустить чего запрещенного. У Елизаветы мелькнула лукавая мысль поинтересоваться, читает ли он на латыни, а то ведь и труды римского философа, и Псалмы Давида на латыни, мало ли что в них… Но потом решила не рисковать.
Шли месяц за месяцем, Елизавета переносила эту ссылку очень тяжело. Вудсток не лучшее место, сыро, прохладно, в ее покоях часто даже холодно. От постоянных сквозняков и сырости, а также невозможности часто мыться у нее по телу и лицу пошли нарывы, волосы потускнели, а лицо слегка опухло. Еще несколько месяцев – и она превратится в безобразную старуху. Может, Мария этого добивалась?
Елизавета с тоской смотрела на туман за окном. Ей не с кем разговаривать, нельзя писать… Как долго продлится этот кошмар? Даже надоедливые дамы в камере Тауэра стали казаться не такими уж противными, все же людские голоса и возможность перекинуться парой слов. За окном который день дождь, вернее, даже не дождь, а противная морось. Пользуясь этим, Бедингфилд отказывался выходить из замка, а сидеть без дела в четырех стенах уже невыносимо… И как он сам не сходит с ума?
Она подышала на стекло и попробовала что-нибудь написать на туманном пятне. Хоть так… а то скоро и буквы забудет. И вдруг, глянув на свой перстень, принялась выцарапывать алмазом пришедшие в голову строчки:
Меня винят во многом,Но доказать не могут.
Узница Елизавета.
Пусть попробует Бедингфилд стереть такое послание! Только кому оно? Прислуга неграмотна, больше здесь никого не бывает.
Мысли Елизаветы все чаще возвращались к товарищу по несчастью Роберту Дадли. Товарищем он был с детства, дружа с Эдуардом, Роберт поневоле общался и с его любимой сестрой Елизаветой. Но в последний раз Елизавета видела Дадли недавно и при весьма печальных обстоятельствах – в Тауэре в окне его башни Бошамп и во время единственной прогулки. Вместе со своими родственниками в тюрьму оказался заключен и Роберт, хотя всем было ясно, что вина этого Дадли не столь велика, чтобы привести его на плаху. Но королеве не до справедливости. Если уж собственную сестру упекла в тюрьму, то что делать с сыном главного заговорщика? В Тауэр его!
Тогда мысли Елизаветы занимал строившийся эшафот, но девушка все же заметила красавца. Роберта, как и ее, не сломило пребывание в узилище, он держался молодцом, был гладко выбрит и имел прекрасный цвет лица. Едва раскланявшись с гулявшим неподалеку узником (поговорить, конечно, не позволили, но это и к лучшему, любезничать Елизавета была просто не в состоянии), она почти сразу забыла об этой встрече, правда, мысленно отметив, сколь хорош давний друг Эдуарда по детским играм.
