через сады аббатства пронесся ураган, разрушивший построенную Наппом теплицу. Более заурядный человек мог бы счесть это велением Всемогущего и сосредоточиться на своих пастырских обязанностях, но Мендель отреагировал как истинный ученый. Он обобщил всю имеющуюся информацию, в том числе собственные наблюдения за «адской симфонией», вращающейся по часовой стрелке воронке урагана и кровельным шифером, перелетевшим через его стол, и написал исчерпывающий отчет об «Урагане 13 октября 1870 года»[81].
К моменту визита К. В. Айхлинга в 1876 году Мендель, по-видимому, смирился со своей ролью настоятеля, но твердость, с которой он перевел разговор на другую тему после упоминания «маленького фокуса» с горохом и истории, пересказ которой занял бы слишком много времени, указывала на то, что это было для него больной темой. Мы можем только догадываться, чем ему не хотелось поделиться. Возможно, насколько быстро и полно его работа канула в реку забвения: ни проблеска интереса от любого из 120 научных учреждений, в которые были отправлены «Труды Брюннского общества естественной истории», не говоря уже о 39 адресатах отдельных оттисков. Единственный ответ был отправлен Негели, который назвал его эксперименты незавершенными, а затем привлек его в качестве ассистента в кошмарный проект с Hieracium-Bastarde – из-за которого Мендель выглядел дураком и, возможно, мучился подозрениями, что горох его обманул.
Последние вылазки Менделя в ботанику стали убедительной демонстрацией того, что даже величайшие живущие ученые могут заблуждаться. Вооружившись тоненькой кисточкой и микроскопом, слабовидящий аббат доказал, что даже одного зернышка пыльцы достаточно для оплодотворения яйцеклетки[82] – нечто абсолютно невозможное, по убеждению Чарльза Дарвина. Он также экспериментировал с обитателями 50 ульев, стараясь проследить за их окраской, особенностями полета и склонностью жалить, подобно тому, как он выделял признаки растений гороха[83]. Когда пчелы попали в список слишком сложных для изучения видов, Мендель приспособил телескоп аббатства для наблюдений за солнцем во всем его великолепии и старался отыскать взаимосвязь между пятнами на солнце и метеоусловиями в Брюнне. Этот путь также был тупиковым, так что Менделю остался непритязательный исследовательский ритуал, который он начал в 1856 году. Три раза в день он записывал данные о погоде[84].
Если бы К. В. Айхлинг вернулся в Брюнн в последние годы жизни Грегора Менделя, он нашел бы совсем другого человека: тучного и замкнутого, выкуривающего одну сигару за другой по рекомендации своего доктора с целью сбросить вес и измотанного непрекращающейся борьбой против власти, которая поставила себя выше Бога. По указу Отто фон Бисмарка правительство протолкнуло введение нового налога на религиозные учреждения. Мендель отказался его платить, даже после того как правительство стало накладывать арест на активы аббатства[85]. Это злополучное противостояние можно было бы легко разрешить путем переговоров и самого незначительного компромисса – как это было впоследствии сделано его преемником, – но Мендель превратил это в дело принципа, которому он упрямо следовал и который, в конечном счете, отравил его существование.
К этому времени здоровье стало его подводить, и стены аббатства все плотнее смыкались вокруг него, точно так же, как вокруг аббата Кирилла Наппа 20 годами ранее. К концу 1883 года Мендель знал, что ожидает его в будущем. В декабре он написал последнее письмо[86] своему ученику, у которого он пробудил «страсть к естественным наукам» во время преподавания в реальном училище и который к тому времени стал выдающимся метеорологом: «Поскольку мы, скорее всего, уже не увидимся в этой жизни, позвольте мне воспользоваться возможностью проститься с Вами и призвать на Вас благословение всех метеорологических богов».
Менделю удалось снимать свои метеорологические данные по три раза в день до утра 4 января 1884 года, но он слишком плохо себя чувствовал, чтобы встать с постели в середине этого дня; через два дня его не стало[87]. Вскрытие, на котором по распоряжению Менделя присутствовал его племянник Алоис, показало сморщенные почки и слабое расширенное сердце. Похороны, состоявшиеся 9 января, были проведены на славу. На похоронах, сопровождаемых музыкой Яначека, было «большое стечение» друзей, почитателей, в прошлом – соперников: его ученики, верующие (протестанты и иудеи, а также католики), горожане Брюнна и крестьяне со всей Моравии, жители и пожарная бригада Хейнцендорфа (пожарная станция в котором была построена за счет Менделя) – и приспешники государства, которые приблизили его к безвременной кончине в возрасте 62 лет.
В духе принципа «Король умер, да здравствует король» келья настоятеля уже была убрана для преемника Менделя. Книги и официальные письма Менделя были помещены в библиотеку, где они хранятся на почетном месте до сегодняшнего дня. Но все его записные книжки, протоколы экспериментов и расчеты были вывезены и свалены в костер позади садов аббатства. Мы можем только гадать, было ли это сделано по распоряжению нового настоятеля – или его предшественников.
Глава 5
О кузнечиках и мухах
Через некоторое время после того, как «Опыты над растительными гибридами» потонули в пучине безразличия, Грегор Мендель заявил одному из братии: Mein Zeit wird schon kommen («Мое время наверняка настанет»[88]). Последующие события должны были подорвать его уверенность: неудачи с упрямой ястребинкой Негели (Hieracium-Bastarde) и пререкания с правительством, которые все еще нависали над аббатством, подобно дамоклову мечу, когда в начале января 1884 года время Менделя пришло в печальном смысле этого слова. Он вполне мог думать, оставляя этот мир, что зря потратил время на эксперименты с горохом.
Мендель вдвойне оказался жертвой несвоевременности – он опередил свое время, но, кроме того, его затмил переворот, произошедший на несколько лет слишком рано. Таким переворотом стала книга Дарвина «Происхождение видов», засиявшая на научном небосводе в 1859 году. Дарвинизм, вставленный в невероятно медленные временные рамки эволюции, быстро стал доминировать в рассуждениях о наследственности и биологической изменчивости. Работа Дарвина обсуждалась[89] на собрании Брюннского общества естественной истории 11 января 1865 года. Речь Менделя о горохе, произнесенная всего месяцем позже, могла выглядеть местечковой на фоне теории Дарвина.
Большим несчастьем для Менделя оказалось иметь дело с умами, которые еще не были готовы воспринять то, что он говорил. Почти два десятилетия не было видимых признаков того, что хоть кто-то оценил значимость его работы. Эксперименты с горохом вскользь упоминались в «Британской энциклопедии»[90] (Encyclopaedia Britannica) (1885 год) и «Разведении растений» Л. Х. Бейли (1892
