Впрочем, рост конкурирующего объекта может и не привести к полному уничтожению «конкурента», а лишь ослабить его по механизму того же «эндогенного конца». В этом случае в психике формируются какие-то буферные интеллектуальные объекты, не позволяющие «конкурентам» сойтись в прямой (и фатальной для одного из них) конфронтации.
К подобным уловкам, как известно, прибегали и Ньютон, и Дарвин, а отдельного упоминания заслуживает тот же Спиноза, у которого таким «буферным» и предельно очерченным интеллектуальным объектом стала «Природа». Наконец, нечто подобное пережила, например, но как бы в обратную сторону, и римская католическая церковь, когда папа Бенедикт сообщил о признании церковью эволюции и теории большого взрыва, добавив забавный «буферный объект», а именно, цитата: «Бог – не волшебник с волшебной палочкой».
Впрочем, создание таких – «буферных» – интеллектуальных объектов, если речь идет об отношениях между уже существующими в психике интеллектуальными объектами, позволяет интеллектуальной функции производить некие новые инварианты, обеспечивающие возникновение новых сущностей, способных объединить какие-то интеллектуальные объекты в новую общность, которая станет, таким образом, новым – значительно усложненным – интеллектуальным объектом.
Эти инварианты, и это необходимо понимать, возникают не сами по себе – неким магическим образом, но являются результатом постоянного соотнесения интеллектуальной функции одних интеллектуальных объектов с другими.
Фактическая реальность и проблема производства «нового»
Итак, чем же является интеллектуальная функция? Сама по себе она проявляется в установлении отношений между интеллектуальными объектами, которые она же и формирует. Причем способ, которым интеллектуальная функция формирует интеллектуальные объекты (то, как она их создает) ничем, по существу, не отличается от того, как она в последующем ими оперирует.
Создавая интеллектуальные объекты, интеллектуальная функция связывает какие-то неоформленные пока в отдельные «штуки» (интеллектуальные объекты) нервные возбуждения с уже имеющимся в соответствующей психике содержанием (с уже существующими в ней интеллектуальными объектами). Иными словами, интеллектуальные объекты, возникающие в пространстве психического, не даются нам сами по себе (как они как бы «есть»), а только лишь через отношение их, еще даже не сформированных, с наличным содержанием психики – то есть с тем, что в ней уже есть.
Иными словами, всякий интеллектуальный объект, становящийся элементом нашего мышления, этим же мышлением из него же самого (из этого мышления) и собран. Образно говоря, всякий новый раздражитель – это не семя, падающее в удобренную почву, которое произведет самое себя, а скорее, сперматозоид с гаплоидным набором хромосом, который проникает в яйцеклетку, уже содержащую значительный объем генетической информации, – и потому, как результат, мы уже не получим «клона» воспринятого нами «объекта», но лишь его «отпрыска».
«Объекты», с которыми мы входим во взаимодействие, не прорастают в пространстве нашей психики сами собой и сами по себе, но воссоздаются нашим психическим с учетом того содержания, которое в нем – в этом психическом – уже есть. И само это содержание психического самым существенным образом влияет на конечный результат – тот интеллектуальный объект, который мы, по результатам работы интеллектуальной функции, обнаружим в пространстве нашей психики. Последний несет в себе как реминисценции действительно – сейчас – воспринятого, так, и в куда большей степени, элементы уже существовавшего в нас к этому моменту психического содержания.
Наличное содержание психики (вся масса уже существующих в ней интеллектуальных объектов) создает специфическую тенденциозность в процессе формирования новых интеллектуальных объектов. Причем это касается всех интеллектуальных объектов – идет ли речь о каких-то наших «соображениях» и «представлениях» или о «восприятии», «переживаниях», «чувствах», «отношениях», «эстетических впечатлениях» и т. д. Все они, по существу, являются для психики и мышления – интеллектуальными объектами, и все они возникают из отношений с содержаниями нашей психики.
Таким образом, мы никогда не можем породить в себе что-то принципиально «новое», различить это принципиально «новое» во внешней среде, увидеть его, так сказать, незамутненным взором. Это «новое» всегда будет преобразовано нашей интеллектуальной функцией через отношение с наличным содержанием психики, то есть оно будет неизбежно и, если так можно сказать, активно нести на себе «генетический» груз уже существующего в нас содержания.
Грубо говоря, нашу психику невозможно перезаписать, как мы перезаписываем, например, файлы на компьютере – стирая одни и загружая другие. В ней нельзя и создать дополнительную «новую папку», где «все будет по-другому». Нет, все, что становится ее содержанием, тут же как бы встраивается в ее программный код, который всей своей массой обеспечивает трансформацию всего вновь воспринимаемого в соответствии с логикой этого программного кода.
Таким образом, единственный способ, посредством которого мы можем хоть как-то преодолеть эту свойственную нашей психике тенденциозность – это прерывание ее действия, обрывание операций, ее перезапуск. Причем очевидно, что и эта практика – лишь возможная полумера, четверть-мера, тысячная от возможного и необходимого, если мы, конечно, желаем увидеть то, что происходит на самом деле, а не какую-то версию этого.
Наша психика тенденциозно, последовательно, бессчетным количеством повторяющихся – упорядочивающих, стереотипизирующих, деиндивидуализирующих – операций интеллектуальной функции превращает всё новое в свое подобие, подстраивает и перестраивает это новое под себя, в логике, образно говоря, расположенности уже существующих в ней интеллектуальных объектов.
Постоянное прерывание – отказ от веры в «уже известное» и его намеренное, целенаправленное переосмысление, агрессивное отбрасывание существующих способов оценки и восприятия, активное обнаружение противоречий и парадоксов «на ровном месте» – таков подход, который необходим нам в исследовании фактической реальности. А потому, задаваясь вопросом – что происходит на самом деле? – мы, в каком-то смысле, радикализуем даже фейерабендовский анархизм.
Часть пятая:
Радикализация
Мы вынуждены постоянно говорить о «я», «мое» («наше»), «во мне» («в нас») и т. д., как бы предполагая таким образом, что мы имеем некий центр, несем в себе некую специфическую инстанцию, властвующую и, что особенно важно, размышляющую на пространстве нашей психики.
В действительности, и нейрофизиология говорит об этом предельно отчетливо, никакого «я» у нас нет. Это в лучшем случае просто «эссенциальная сущность», усматриваемая нами в интеллектуальном объекте, который мы называем «психикой», или «психическим пространством», или «миром интеллектуальной функции».
Задавшись вопросом – что есть «я» на самом деле? – мы не получим никакого ответа [Г.Г. Шпет]. Аналогичная ситуация возникает и когда мы фактически задумываемся о «сознании», «личности» и тому подобных фикциях. Этой «сущности» в действительности, как, впрочем, и любой другой, не существует, но мы пользуемся соответствующей фикцией, чтобы облегчить себе создание соответствующих представлений о реальности – в частности, о «себе».
То есть это «я» – лишь такой результат работы интеллектуальной функции, которая создает в нас соответствующие психологические эффекты. И, по всей видимости, если мы примем во внимание феномен «лобного больного» [А.Р. Лурия], указанные эффекты обусловлены процессами реципрокного торможения наших интенций в префронтальной коре.
Иллюзия «наблюдателя»
Это наше индивидуальное «я» не является даже тем классическим «наблюдателем», которого мы так любим в себе «обнаруживать», впадая временами в дурную рефлексивную бесконечность – «наблюдатель, который наблюдает за интеллектуальными объектами», «наблюдатель, который наблюдает за наблюдателем, который наблюдает за интеллектуальными объектами» и т. д. В действительности, мы даже не являемся «наблюдателями», это лишь способ описания того эффекта, что мы, как нам кажется, что-то воспринимаем или о чем-то думаем.
Когда же мы делаем вид, что вместо восприятия и думания мы воспринимаем и думаем «о том», что мы что-то воспринимаем и думаем, мы на самом деле продолжаем воспринимать и думать. То есть никакого отторжения неких «нас» от процесса восприятия и думания на самом деле не происходит, просто мы воспринимаем и думаем что-то другое, другой интеллектуальный объект, возникший в нас посредством работы интеллектуальной функции. Иными словами, в действительности, имеет место все то же восприятие и думание, являющиеся ничем иным, как работой интеллектуальной функции по производству интеллектуальных объектов.
